Дон (СИ) - Градов Константин

— Здравствуй, Петя, — она отозвалась негромко, у косяка.

Тётя Маша подошла к лавке, постояла минуту. По её лицу прошла одна короткая складка у рта, но она не заплакала. Она тоже была из тех, кто сегодня плакать не будет, — сегодня надо было работать.

— Танюша, — сказала тётя Маша, повернувшись от лавки. — Я с тобой. Что мне делать?

— Воду я поставила, скоро будет тёплая. Полотенце на лице меняю каждый час. К десяти — будут люди.

— Ты молодец, что встала рано. Я мыть с тобой буду. Платок твой возьму.

— Возьми, тётя Маша, — Таня указала в сторону полки у двери, где висел её повседневный.

Тётя Маша вынула из мешочка свой передник, повязала. Открыла мешочек, достала из него три белых вышитых полотенца — её собственные, мамины и бабушкины. Это были полотенца для последней дороги. У них в роду по женской линии каждая женщина к старости заготавливала себе такие три полотенца сама — одно у головы, одно у ног, одно на грудь. Мама свои заготовила к лету сорок первого, и Таня знала, где они лежат — в нижнем ящике комода, под зимними простынями. Таня к ним сегодня не пошла, потому что тётя Маша принесла свои, материны и бабушкины. По старой форме, на похороны несли свои.

К семи утра вода была тёплая. Таня и тётя Маша вместе вышли в горницу. Отец встал с табурета впервые за ночь — медленно, как старик. У него за шесть часов сидения колени затекли. Он пошёл в сени, оттуда — во двор, к лошади. Они с тётей Машей остались в горнице вдвоём.

Они сняли с мамы полотно. Тётя Маша взяла её за плечи, Таня — за ноги. Перенесли на длинный стол, который отец с вечера накрыл белой скатертью. Стол стоял посредине горницы, под образами, которые в этом доме висели не для молитвы, а для матери — потому что мать в детстве у бабушки была верующая, и эти образа она привезла из своего родительского дома в двадцать втором году. На стол постелили чистое полотно. Маму положили на полотно.

Они её мыли. Тётя Маша снимала с неё ночную рубашку — мама была в чистой, в той, которую сама надела пятого числа, когда ещё могла встать. Тёплой водой, мягкой тряпицей, без мыла. Сначала лицо, потом руки, потом грудь, потом ноги. Таня помогала держать. У мамы тело было лёгкое — она к концу высохла, осталась худой, как девочка. Таня в этот момент впервые за ночь почувствовала, как у неё в груди что-то поднялось — не плачем, а коротким сухим спазмом. Она сглотнула, и спазм ушёл. По бабушкиной формуле — «при мытье не плачь, плакать будешь у могилы». Бабушка ей это говорила летом тридцать восьмого, когда мыли дедушку. Таня тогда была маленькая, помогать ей не дали, но рядом с тётей Машей она стояла, и эту формулу она тогда выучила. Сегодня она её выполняла.

Мыли минут сорок. К восьми утра мама лежала на полотне чистая, в новой ночной рубашке — той, которую тётя Маша принесла из мешочка. Тётя Маша достала чёрную ленту, подвязала маме нижнюю челюсть к темени — чтобы рот не открывался. Таня смотрела, как тётя Маша это делает, и училась: она знала, что в её жизни ещё будет это делать самой, не один раз. Сегодня — первый.

К девяти утра дядя Ваня и Громов-старший принесли гроб. Гроб был сосновый, неструганный, тёмный по краям — заказан был у плотника в субботу, готов был к вторнику. Они поставили его у задней стены горницы. Таня и тётя Маша положили на дно полотенце, на полотенце — белый платок. Перенесли маму с длинного стола в гроб. Мама в гробу была меньше, чем на столе.

Народ начал подходить к десяти.

Первой пришла Громова, мать Кости (а не отец Кости — он сегодня был в Калинине). Она вошла, поклонилась у гроба, постояла, перекрестилась без слов и отошла к стене. За ней — председатель Афанасий Семёнович, в гимнастёрке и сапогах, с фуражкой в правой руке. Он подошёл к отцу, протянул руку. Отец её пожал. Они без слов постояли минуту, потом председатель отошёл к окну и встал у косяка.

К одиннадцати пришли две женщины из соседней деревни — Тихоновна и Прасковья. Они тётю Машу знали по сестринской линии и пришли по этой линии, не по нашей. Они тоже подошли к гробу, постояли, отошли к стене.

К половине двенадцатого пришёл доктор Громов-старший. Он был в той же чёрной рубахе, в которой ходил к маме последние дни. На нём не было пиджака — в августе тёплая погода. Он подошёл к отцу, постоял рядом, потом подошёл к Тане.

— Танюша, — сказал он негромко, не поднимая взгляда от половиц. — Соболезную.

— Спасибо, Иван Сергеевич, — Таня ответила ровно.

— Если что — я в селе ещё неделю. Потом — снова в район, — он по короткой паузе добавил: — Заходи.

— Спасибо, — она кивнула одним коротким движением.

Он отошёл к стене, к Громовой. Они стояли рядом.

К полудню вышли. Отец и дядя Ваня взяли гроб за переднее ребро, председатель Афанасий Семёнович и Громов — за заднее. Подняли. Понесли через сени, через двор, к улице. На улице у ворот стояла телега, запряжённая в Громовскую кобылу. Гроб поставили на телегу. Таня шла за телегой, рядом с тётей Машей. За ними — отец, по правую сторону телеги, держался за переднее ребро. Слева — председатель. Сзади — Громов-старший, мать Кости, Тихоновна и Прасковья, доктор. Дядя Ваня сел на козлы, тронул кобылу. Пошли.

Дорога до старого погоста была километра полтора. По августовской пыли, по серой дороге между двух жнивий. Хлеб в этом году в Подлесном был неровный — у Громовых хороший, у Тани средний, у соседей плохой. По этим жнивиям шёл августовский ветер, тёплый, с привкусом пыли и сухой полыни. Таня шла молча. У неё в голове сегодня шла одна короткая полоса: «надо донести». Не «прощай», не «мама», не «как же так». «Надо донести.» По этой полосе она дошла до погоста ровно.

По дороге она один раз оглянулась на отца. Он шёл по правую сторону телеги, держался за переднее ребро гроба ладонью с пыльным платком, и смотрел в землю себе под сапоги, не поднимая лица. По его шагу Таня разобрала, что он идёт не как обычно — не как ходит в кузню по утрам, ровным длинным шагом, а коротким, аршинным, какой у него бывал по зимам, когда снег был глубокий и каждый шаг требовал усилия. Сегодня снега не было, дорога была пыльная и ровная, но шаг у отца шёл по той же зимней мерке. Таня по этому шагу про отца сегодня поняла больше, чем по всему остальному, что у неё за день было перед глазами. Она к нему не подошла. Отец нёс гроб, и его сейчас держала эта работа. Если бы Таня к нему подошла, работа бы остановилась, и отец бы упал. Этого ей было нельзя допустить — ни для него, ни для матери, которую сейчас несли. Она шла рядом с тётей Машей, держала её за руку у локтя, и в эту руку тёти Маши у неё за весь день один раз ушёл короткий толчок изнутри — не плач, а сухое движение в груди. Тётя Маша его приняла, не оглянувшись, и руку у локтя не отняла.

Погост стоял у излучины овражного склона, за околицей. У ворот была покосившаяся кованая решётка — её ставили ещё до семнадцатого, при Митрофанах. Решётка ржавая, но стояла. На погосте — старые кресты, новые холмики без крестов, две каменные плиты у дальней стены — там лежали мать Митрофана и его жена, ещё с восемнадцатого века. Маму несли к новому участку, у правого края, рядом с дедом Лёней (умер в тридцать восьмом) и тётей Дуней (умерла в тридцать девятом). Яма была вырыта Афанасием Семёновичем и Громовым с утра. Лопаты лежали у бровки.

Опустили гроб на двух полотенцах. Тётя Маша и Таня бросили по горсти земли. За ними — отец. У отца ладонь была пыльная, и пыль на ладони стояла, не сыпалась. Он бросил землю, отступил на шаг. Потом — председатель, Громовы, доктор, две женщины. Дядя Ваня взял лопату.

Засыпали минут десять. Дядя Ваня и Громов работали, не торопясь. К концу холмик стоял неровным, и Афанасий Семёнович лопатой подровнял края. Креста сегодня не ставили — крест должен был сделать плотник к концу недели. Поставили временный, из двух струганных дощечек, связанных лыком. На дощечке Афанасий Семёнович химическим карандашом написал: «Соколова Мария Дмитриевна. 1900–1942.»

Постояли у могилы минут пять. Дядя Ваня сказал две фразы: