Дон (СИ) - Градов Константин

К четырнадцати часам восьмёрка эскадрильи поднялась со второй вылетной полосы калачинского аэродрома.

Цель — наступающие колонны противника к северо-западу от Сталинграда, по линии Ерзовка — Самофаловка, где немецкий четырнадцатый танковый корпус с утра шёл клином к Волге. По дивизионной сводке к полудню немцы уже стояли у Латошинки и у Рынка, и узкая полоса на юг от посёлков выходила к самому волжскому берегу.

На прикрытии у нас сегодня — пара Як-1 от десятого ИАП. Над Сталинградом, по словам Кравцова на разводе перед вылетом, в небе с утра шло до тысячи немецких самолёто-вылетов в сутки. К двум часам дня город по докладу 8-й ВА уже стоял в дыму на восемьдесят километров.

Я в первой паре. Захаров — ведомый, ровно за мной. Вторая пара — Морозов с Тихоновым. Третья — Гладков с Шестаковым. Четвёртая — Сёмин с Паниным. Запасной в моём звене — Воробьёв; Бабенко сегодня по плану в третьей у Гладкова на резерве, но к этому вылету его не подняли — у него с утра шёл лёгкий жар, и Бурцев его оставил у землянки.

В три двенадцать восьмёрка пошла на взлёт.

К цели вышли к четырём ноль пяти. Цель — танковая колонна на просёлочной дороге между Ерзовкой и Самофаловкой, в трёх километрах от железной дороги. Колонна шла в две нитки, с интервалом в полтора корпуса. По правому крылу колонны шла батарея противотанковых, по левому — миномётная. В голове — три тяжёлых средних танка, за ними шесть полугусеничных бронетранспортёров с пехотой, потом ещё около двадцати единиц по разным маркам, потом длинный хвост грузовых.

Над колонной я положил эрэсы с тысячи двухсот. Захаров пошёл за мной, Морозов с Тихоновым — справа сходящимся углом, Гладков с Шестаковым — слева в зеркальной паре, Сёмин с Паниным — в верхнем эшелоне на прикрытие. Первый заход прошёл стандартно. По колонне у головы пошли разрывы, головной танк остановился, второй обогнул его справа. С земли пошла зенитная очередь от батареи на правом крыле — счетверённые автоматические двадцатимиллиметровые, по нижнему эшелону. Я по эфиру обронил:

— На второй заход — левым, — я обронил в эфир.

— Принято, — пришло от Захарова. — Принято, — следом Морозов. — Принято, — Гладков, по той же короткой полковой форме, по которой у нас в эфире в боевой работе шла отметка приёма.

Восьмёрка пошла на второй заход левым разворотом. Бомбы — пятидесятки — со второго захода, я положил две по первой нитке танков, по бронетранспортёрам, разрыв на дороге пошёл на восемь метров вправо от оси. Дым поднялся к двадцати метрам. Гладков положил две за мной, по второй нитке, разрыв точный, в борт второго танка. Морозов — две по миномётной батарее на левом крыле. Тихонов — две по концу колонны, по грузовым. По эфиру у меня в шлемофоне шло обычное короткое: «прошёл», «по цели», «дым», «вижу». Михаил в задней кабине обронил «чисто верх» — это значило, что в верхнем эшелоне ничего нового нет.

На выходе из второго захода зенитка с правого крыла дала очередь на нижний эшелон, по машинам Гладкова и Шестакова, которые шли пятыми и шестыми в восьмёрке. Гладков ушёл вверх по правому крену. Шестаков пошёл за ним, но не успел.

Снаряд прошёл в кабину Шестакова прямо.

Я этого не видел — я был впереди, на семёрке, в первой паре, и Шестаков шёл за мной в шести машинах. Я об этом узнал секундой позже, по эфиру. У меня в шлемофоне обронил Гладков — не словом, а звуком. Это был не возглас, а короткий горловой выдох, какой у Гладкова в работе шёл редко, два-три раза за лето сорок второго. Один раз — в июне, когда у Захарова на возврате в воронежском вылете заело шасси и он сел на брюхо. Второй — в июле, когда у Морозова прошла очередь по фюзеляжу и Морозов вышел из строя с ранением. Третий раз — сегодня.

Через секунду Гладков обронил по эфиру:

— Соколов. Шестаков пошёл вниз. Без управления, — Гладков обронил по эфиру без подъёма.

— Видишь? — я ответил в эфир без задержки.

— Видел. В кабину. Прямое, — Гладков по той же короткой форме.

— Принято, — я обронил по полковой манере, без возгласа и без имени.

В эфире прошла короткая пауза. По нашей полковой манере по таким случаям в эфире держали одну форму: «принято» от ведущего звена, никаких возгласов, никаких имён, никакого «как же». Я это «принято» обронил по той же форме, по которой обронил бы любое другое слово в эфире на боевой работе. У меня внутри в эту секунду шло без срыва. Не потому, что я был холодный. А потому, что я в воздухе был на машине, и за мной шли ещё семь машин, и второй заход надо было довести до конца, и третьего захода тогда уже могло не быть. Мне надо было увести восьмёрку на курс возврата. Я по эфиру обронил:

— Уходим левым на сто восемьдесят. По верхнему, — я обронил в эфир коротко.

— Принято, — Захаров. — Принято, — Морозов. — Принято, — Гладков, по той же сегодняшней короткой форме.

Семёрка ушла левым на курс возврата, восьмёрка — теперь уже семёрка — собралась за минуту. По нижнему эшелону на сто пятьдесят метрах над степью пошли семь машин. У Морозова — пробоина в фюзеляже, у Тихонова — две в крыле, у Гладкова — пробоина в стабилизаторе и пробоина в правое крыло, у меня — одна в фюзеляже под кабиной, без задева тяг. У Сёмина и Панина — без пробоин: они в верхнем эшелоне до зенитной очереди не дошли. У Шестакова — нет машины.

Сели в калачинской полосе к восемнадцати двадцати.

Я вылез из кабины. По лицу Прокопенко, который стоял у моторного отсека, я понял, что он уже знает. В технической палатке у нас в полку весть о потере проходила быстрее, чем человек успевал вылезти из кабины. Сегодня — за минуту, по эфиру с диспетчерской.

— Алексей Петрович, — Прокопенко обронил коротко.

— Григорий Тихонович, — я отозвался по той же форме.

— Семёрка как? — он перевёл взгляд на фюзеляж под кабиной.

— Пробоина в фюзеляж под кабиной. Без задева, — я обронил.

— Понял, — он за секунду добавил: — Шестаков?

— В кабину. Прямое, — я ответил по сегодняшней короткой полковой форме.

— Видели? — он не отводил взгляда от земли у крыла.

— Гладков видел. Я — нет, — я обронил по факту, не добавляя.

Прокопенко принял потерю одним коротким движением головы, не отворачиваясь. У него за полтора года в полку выработалась эта манера — без слов сожаления, без выражения на лице. Я по этому его движению знал, что Шестакова он сегодня вечером проводит по своему, без участия со стороны.

— На завтра у меня по семёрке — заклеить пробоину в фюзеляже. Шасси Шестакова — отменяю, — он обронил по своей рабочей шкале.

— Понял, Григорий Тихонович, — я ответил.

Я пошёл к землянке. По дороге мимо технической палатки я увидел, что у седьмой машины — машины Гладкова — Хрущ уже стоял с белой ветошью у кабины. У восьмой машины — машины Шестакова — никого не было, и стоянка восьмой стояла пустая, с притопленными в землю стояночными подставками. По нашему полковому обычаю стоянку выбывшей машины не разбирали до конца дня — оставляли как есть, до построения. На построении в семь вечера её разберут.

В землянке у меня на столе лежали те же шесть плоских предметов, что и утром. Я сел к столу. На столе у меня была рабочая тетрадка, и я её сегодня к вечеру открыл на той странице, на которой за весну и за лето сорок второго я вёл короткий список — не журнал, а простые отметки — по фамилиям выбывших. Каждая запись у меня шла одной строкой: фамилия, дата, тип. На странице на двадцать третье августа я вписал:

«Шестаков И. Ф. 23.08.1942. Зен. в каб., прям.»

Между этой строкой и предыдущей у меня было четыре строки лета сорок второго: Шумилов В. А. — 28.06.1942, истр.; Громыхин — 14.07.1942, зен. в крыло, пожар; Архипов — 02.08.1942, истр., наземн. посадка; Семёнов — 17.08.1942, зен. в мотор. Сегодня — пятая по лету. Шестое лето полку шло. По старому слою, который с лета сорок первого, у меня сегодня уходил один из тех, с кем я в строю работал с весны сорок первого, по семи аэродромам, по двум зимам, по полутора годам общей полосы.