Дон (СИ) - Градов Константин

К двадцать третьему августу сорок второго года по моей внутренней арифметике от первой четвёрки в строю оставалось трое. По другому слою — с осени сорок первого — в строю оставалось пятеро из первоначальных восьми. По мартовскому слою сорок второго года — в строю оставалось шестеро из восьми. По майскому пополнению — в строю оставалось четверо из четырёх; за это лето майских мы не потеряли. По августовскому — четверо стрелков-радистов в строю с девятого числа, потерь среди них пока не было.

Эта арифметика сегодня вечером прошла одним списком, без ударения на отдельной строке. По общей сумме на двадцать третье августа в полку у меня в эскадрилье в строю было: трое старых, ещё двое второго слоя, ещё столько же по январскому, четверо по майскому. Девять лётчиков и четверо стрелков-радистов. Эта сумма с утра до вечера двадцать третьего сегодня уменьшилась на одного.

Я загасил лампу. Лёг на топчан. По стенке у Ярошенко за сегодня не было ни одного звука — он у себя сегодня молчал. У дальнего конца аэродрома собака залаяла два раза и стихла. По западной стороне через прорезь у двери шёл закатный свет — последний прямой луч ушёл к девяти часам, и землянка перешла в синие сумерки.

Я заснул около полуночи.

В этот вечер у меня в голове шло одновременно две полосы. Первая — мать. Вторая — Шестаков. Эти две полосы у меня не сливались и не мешали друг другу. Они шли параллельно, как две колеи на полевой дороге, и я по обеим шёл одной ровной полковой походкой, без отклонений.

На двадцать четвёртое августа на полку из дивизии приказ к четырём утра должен был прийти такой: удерживать. Калач, Сталинград, излучину, северные подступы — всё, что у нас по полосе ещё держалось, удерживать без отхода. По этому приказу полк завтра пойдёт работать в три вылета, по тем же северо-западным целям, по тем же танковым клиньям и тыловым колоннам, по которым работал сегодня. Без Шестакова в третьей паре. По шеренге утром его место сдвинется на одного, и Гладков останется одиночным до прихода следующего из пополнения, которое в полк подойдёт, по слухам Кожуховского, не раньше середины сентября.

Глава 23

«Калач» — Конная

Двадцать четвёртого августа сорок второго года к семи утра по дивизионной сводке немцы взяли Калач-на-Дону.

Калач-на-Дону — это не наша калачинская полоса. Я это в полку с пятнадцатого июля знал ровно: два разных Калача, один — наш, на воронежском направлении, на правобережье Дона за двести с лишним километров на северо-запад от Сталинграда, другой — на излучине южнее, в шестидесяти километрах от Сталинграда. Полк наш стоял на первом, северном; немцы взяли второй, южный. Между ними по карте — сто шестьдесят километров пыльной донской степи, на которой за вторую половину августа сгорело столько техники, что счёт никто в нашей дивизии больше не вёл.

Сводку Кравцов прочёл на построении в шесть утра. После последней позиции он закрыл папку. Полк стоял в шеренге. В шеренге первой эскадрильи между Гладковым и Сёминым место Шестакова сегодня сдвинули: Сёмин шагнул на полшага влево, и Панин с Воробьёвым — вместе с ним. Третьей пары теперь не было. Гладков остался один в звене.

— Захаров, Морозов, Тихонов — в строю как обычно. Гладков — одиночным до пополнения, — Кравцов обронил без интонации. — Соколов, по вашей эскадрилье на сегодня — три вылета, по той же северо-западной полосе.

— Принято, Иван Степанович, — я ответил.

— Без отхода, — Кравцов закрыл папку.

— Без отхода, — я обронил по той же короткой полковой манере.

Полк разошёлся по своим точкам сбора без задержки.

К семи двадцать восьмёрка эскадрильи — теперь семёрка, без Шестакова — поднялась с полосы. Цель — танковые колонны противника на линии Котлубань — Малая Россошка, на северо-западных подступах к Сталинграду. Прикрытие — пара Як-1 от десятого ИАП. По эфиру у меня сегодня в шлемофоне шли семь голосов вместо восьми. Я этому за тридцать секунд после взлёта привык; голос Шестакова, который последние полтора года в моём шлемофоне на этой частоте привычно шёл шестым, сегодня просто отсутствовал, и его отсутствие я отметил один раз — за тридцать секунд после взлёта — и больше к нему не возвращался.

Над целью у Котлубани мы отработали стандартно. РСы с тысячи двухсот, бомбы со второго захода. По колонне пошли разрывы, головной танк остановился, второй обогнул его справа. Гладков отработал второй заход с той же ровной точностью, с которой работал в июне и в июле. На третьем заходе он шёл один за моим левым крылом, без ведомого. По его машине пробоина прошла в левое крыло. У Морозова — пробоина в фюзеляже. У меня — без пробоин. Сели к девяти десяти. На полосе Прокопенко принял у меня шлемофон молча, оглядел крыло, не ответил сразу и пошёл к технической палатке. На завтрашний день у него на калачинской полосе уже было известно: завтра — перебазирование, и он к ночи собирал инструмент.

К десяти утра пошли на второй вылет. Цель та же — Котлубань, восточнее. По дороге к цели я в шлемофоне услышал у Михаила в задней одно короткое движение голоса — он, видимо, поправил тангету. По нашему привычному ритму он за полёт обронил «чисто верх» один раз, «чисто низ» один раз, «чисто фланг» один раз. На этой частоте сегодня по моему сектору шла обычная пустота. К одиннадцати тридцати сели. У меня одна пробоина в правое крыло. У Морозова две в фюзеляже. У Гладкова одна в стабилизатор. У Сёмина одна в крыло.

После второго вылета у землянки эскадрильи я застал Гладкова и Бабенко за коротким напряжённым разговором. Я подошёл, не торопясь, и услышал последние две фразы — Гладков обронил Бабенко негромко, но с раздражением, какого у него в полку я раньше не слышал:

— Не дёргайся за мной, Николай. Своё крыло держи.

— Жора, я только обернулся, — обронил Бабенко, не поднимая голоса.

— А мне не оборачивайся. У меня сзади никого нет с двадцать третьего. Я знаю.

Бабенко промолчал. По его лицу я понял, что Гладков сегодня сорвался не на него лично, а на пустое крыло Шестакова, которое в воздухе у него за два вылета подряд шло справа. Бабенко это понял раньше меня; он не возразил, шевельнул подбородком и пошёл к своей машине. Гладков постоял у крыла, потом обронил мне коротко, не оборачиваясь:

— Алексей Петрович, я с молодого сорвал. Зайду к нему вечером.

— Зайди, Жора, — я ответил коротко.

— Зайду, — Гладков шевельнул подбородком и пошёл к своей машине.

Я не уточнил, не комментировал. Гладков в полку за полтора года при мне на людях не срывался ни разу. Сегодня — впервые. Я по этому понял, что у него внутри по Шестакову шло не на полтона глубже, а на тон.

На вчерашнем построении в шеренге первой эскадрильи между Гладковым и Сёминым место Шестакова было пустым. Сегодня на разводе Кравцов это место сдвинул, и шеренга шла без разрыва. По воздуху — то же. В шлемофоне у меня сегодня шло семь голосов, и седьмой, который последние полтора года шёл шестым по позиции в строю — Шестаковский, — сегодня не приходил. Я этому за два первых вылета привык. По полковой норме это была обычная скорость привыкания: один день, две вылета, к третьему — рабочая тишина без отметки.

К двум часам пошли на третий вылет за день — это была обычная норма работы полка в эту неделю. Цель — переправа у Большенабатовской, по обозу противника на восточном берегу. На подходе к Большенабатовской я по правому борту увидел дальние столбы дыма за восемьдесят километров на юго-востоке. Это горел Сталинград. От нас сегодня по полосе шло хорошо видно: чёрно-серый наплыв по всему горизонту от южного края до юго-восточного, неровный по высоте, с отдельными более тёмными ядрами в нижней части. По высоте дым шёл до двух тысяч, а на отдельных участках поднимался выше — до трёх с половиной. Это были, видимо, нефтебаки. По цвету сегодня дым от нефтебаков шёл чёрнее, чем дым от деревянных построек. Я этот цвет за последний месяц по донским тылам видел один раз — в Воронеже в июле, у топливных складов. Сегодняшний — крупнее по объёму, плотнее по плотности.