СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

— Ты знаешь, что я готов работать в любое время. Слушай, я через десять дней лечу к вам. Надо поговорить с тобой лично, а не по этой проклятой линии, которую, я уверен, прослушивают все — от немцев до твоих же ребят из MI5.

Иден покрутил в пальцах ручку.

— Десять дней — это хорошо. Это уже точно?

— Да, точно. Сойду с поезда на Виктории и сразу к тебе, если позволишь. Или в «Клариджес» засяду, как обычно.

— Лучше сразу ко мне на Даунинг-стрит. Вечером, часов в девять. Чтобы без прессы и без лишних ушей.

Кеннеди хмыкнул.

— Договорились. И вот что, Тони… мы с тобой должны наконец придумать, как заткнуть этого твоего Черчилля. Он тут у нас в Штатах уже вторую неделю выступает, орёт про «итальянскую агрессию», про «священную войну в Африке», про то, что Британия должна «вернуть императора на трон». Газетчики его на руках носят. Ещё немного — и Рузвельт начнёт поддаваться. А нам это совсем ни к чему, правда?

Иден тихо постучал ручкой по столу.

— Правда, Джо. Совсем ни к чему.

— Вот и я о том же. Прилечу — сядем, выпьем нормального виски, а не вашего тёплого джина, и найдём способ его притормозить. У меня уже есть пара идей. И про Конгресс, и про прессу.

— Отлично. Тогда до встречи. Жду.

— До встречи, старина. И скажи своей мисс Уотсон, что я привёз ей из Нью-Йорка чулки, настоящие нейлоновые, пусть не сердится.

Иден рассмеялся в трубку.

— Передам. Береги себя, Джо.

Он услышал щелчок и гудки.

Иден положил трубку, откинулся в кресле и долго смотрел в потолок. Потом снова открыл верхний ящик, достал талер, повертел его в пальцах и положил обратно.

Игра становилась всё интереснее.

Глава 8

Кабул, 4 июня 1937 года.

В четыре часа утра город ещё спал, но сон его был чутким, тревожным. В квартале Дех-Афганан хлопнула первая дверь, кто-то выплеснул на узкую глиняную улочку воду из медного кувшина. Собаки поднялись на лапы и залаяли. Холодный ветер спускался с перевала Пагман, нёс запах сосновой смолы и можжевельника. Ветер задувал в щели глинобитных стен, поднимал мелкую пыль над пустырями у реки Логар, шевелил занавески из грубой домотканой ткани, свистел в узких проходах между домами, построенными ещё при эмире Абдуррахман-хане, когда Кабул был втрое меньше, а крепость Бала-Хисар казалась неприступной даже для англичан.

В пекарне на углу Куча-йи-Нанвайи зажёгся тусклый керосиновый фонарь. Пекарь Хаджи Абдулла, толстый, с седой бородой до пояса, раздувал мехами тандыр. Пламя вспыхивало красным, освещало его лицо и стены, чёрные от копоти за десятки лет. Мальчишки-помощники, босые, в длинных рубахах до колен, бегали туда-сюда с деревянными лопатами, на которых лежали первые лепёшки — горячие, пузырчатые, с хрустящей золотистой коркой и мягким мякишем. Запах свежего хлеба разносился на сотню метров, просачивался в соседние дома, будил спящих. Уже через полчаса у двери стояли первые покупатели: женщины в тёмно-синих чадрах, мужчины в чалмах и шерстяных безрукавках, дети с медными монетами в кулаке. «Дай два горячих, Хаджи-сахиб!» — просили они. «Сейчас, сейчас, терпение, дети мои», — отвечал пекарь, вытирая пот со лба, хотя на улице было ещё прохладно. «Сегодня тесто особенно удачное, — говорил он каждому, — и масло хорошее, из Кундуза». И люди кивали, брали горячие лепёшки, обжигались, но улыбались.

В половине пятого по главной улице Джада-йи-Майванд прошёл первый разносчик воды. Звали его Мохаммад, ему было шестнадцать лет, на спине у него был огромный медный кувшин литров на сорок, обвязанный верёвками через плечо. Он шёл босиком, переставляя ступни, чёрные от пыли, и кричал протяжно, поднимая лицо к ещё тёмному небу: «Оби зулол! Оби ширин!» Голос его был чистый, звонкий и будил соседей. Через минуту из соседнего переулка откликнулся другой, постарше, с хрипотцой: «Оби ширин! Оби зулол!» Скоро по всему городу разнеслись эти крики, переплетались, как нити в ковре, пока не слились в один непрерывный гул, который был слышен в Кабуле каждое утро с незапамятных времён.

К пяти часам небо посветлело. Сначала появилась узкая полоса оранжевого над хребтом Кух-е-Сафед, потом она расширилась, стала ярче, залила всё небо. Солнце ещё не показалось из-за гор, но уже чувствовалось, как будет жечь через три часа. Люди вышли на плоские крыши, расстелили маленькие коврики, повернулись к юго-востоку. Муэдзин с минарета Пули-Хишти поднялся по узкой винтовой лестнице, набрал воздуха в грудь и начал: «Аллаху акбар… Аллаху акбар… Ашхаду ан ля иляха илля Ллах… Ашхаду анна Мухаммадан расулюллах… Хайя аля с-салят… Хайя аля ль-фалях…» Голос его разносился над городом, сильный и мелодичный, проникал в каждый двор, в каждую комнату, в каждое сердце. Через минуту подхватил муэдзин с Шах-До-Шамшира, потом с мечети Ид-Гах, потом с десятка маленьких мечетей в Шор-Базаре, в Мурод-Хани, в Чиндваре, в Асмаи, в Карабаги, в Джой-Шир. Город на несколько минут превратился в огромный хор. Люди молились, касались лбом ковриков, шептали слова, которые знали с детства.

В шесть утра открылись тяжёлые деревянные ворота больших базаров. Сначала Шор-Базар, потом Джада-йи-Майванд, потом базар у голубой мечети Пули-Хишти. Торговцы расстилали товар прямо на земле — на толстых войлоках, на старых коврах, на широких досках. На северном конце Джада-йи-Майванд высились горы сухофруктов: золотистый изюм без косточек из Шибергана, тёмный кишмиш из Кандагара, сушёные абрикосы, разрезанные пополам и высушенные на солнце, миндаль в скорлупе из Исталифа, грецкие орехи из Баглана, тутовая патока в глиняных горшках, фисташки из Газни, связки сушёных гранатов из Кандагара, груды сушёной дыни из Мазари-Шарифа, целые мешки инжира из Герата, сушёные яблоки из Бамиана, чернослив из Балха. На южном конце лежали ковры: толстые, тяжёлые, с геометрическим узором из Кундуза, тонкие, почти шёлковые из Герата, ярко-красные с чёрными ромбами из Мазари-Шарифа, белые с синим из Андахуя, зелёные с жёлтым из Бамиана, коричневые с белым из Ташкургана, синие с красным из Балха, оранжевые с чёрным из Шибергана. Между ними сидели ювелиры. Мастера устроились на низких табуретах, держали в зубах лупу и паяли серебряные браслеты с бирюзой из Бадахшана, с сердоликом из Кандагара, с лазуритом из Сарай-Санги, с яшмой из Файзабада, с нефритом из Хоста, с гранатами из Нуристана. Каждый браслет звенел по-своему, когда его встряхивали над ухом покупателя. «Только сегодня, брат, только для тебя, по цене друга!» — кричал один толстый гератец с рыжей бородой. «Не слушай его, хан-сахиб, у меня чище камень и работа тоньше!» — перебивал сосед из Кундуза, показывая кольцо с огромным куском лазурита. «А у меня, — вмешивался третий, — браслет, который носила ещё дочь эмира Абдуррахмана, клянусь Аллахом!» И покупатели смеялись, торговались, уходили и возвращались.

По старому каменному мосту через реку Кабул, которая в июне едва доходила до щиколотки и текла мутная, как чай с молоком, тянулись караваны. Впереди шли верблюды с тюками шерсти и коврами, за ними — лошади с мешками пшеницы и риса из Лагмана, потом — ослы с канистрами керосина и бензина из Термеза, потом — повозки, запряжённые пони, с мешками соли из Талукана, потом — люди, которые вели под уздцы ослов с мешками чая из Джелалабада, потом — одиночные всадники на тонконогих лошадях с седлами, украшенными серебром. Пограничники в серых мундирах лениво проверяли бумаги, но всё было привычно: погонщики угощали стражу сигаретами, делились новостями, пили чай из одного стакана, смеялись над старыми шутками. За мостом начиналась дорога на Джелалабад — прямая, как стрела, обсаженная высокими тополями и шелковицами. По обочине шли женщины в синих и красных чадрах, несли на головах кувшины с водой или корзины с зеленью — укропом, кинзой, мятой, базиликом, петрушкой. Дети бежали рядом, гоняли старую автомобильную шину, кричали и смеялись, поднимали пыль. Старики сидели в тени деревьев, смотрели на проходящих и перешёптывались о том, что в городе опять что-то затевается, что грузовики из Термеза идут каждый день, что король молод, но умён, и что, может быть, пришло время вернуть то, что отняли англичане.