СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Мария чуть наклонилась вперёд.

— То есть рейхсканцлер… испугался британцев?

Манштейн усмехнулся, но без радости.

— Не похоже. Геринг никогда не боялся громких слов. Он же ещё год назад кричал на весь мир, что вернёт Судеты любой ценой. А теперь вдруг тишина. И самое странное — никто не понимает, временно это или навсегда. Генштаб в подвешенном состоянии. Планы есть, войска есть, а приказа нет. И никто не знает, когда он будет.

Официант унёс пустые тарелки, принёс основное. Для неё — лёгкое филе дорады на пару с лимоном и молодым горошком, для него — огромную порцию венского шницеля, золотистого, хрустящего, с половинкой лимона и горкой картофельного салата с уксусом и горчицей. Манштейн принялся за еду с аппетитом, отрезая большие куски. Мария лишь попробовала рыбу — она была нежная, почти прозрачная.

— А что думают в армии? — спросила она. — Офицеры, генералы?

— Разное, — ответил он с набитым ртом, потом проглотил и запил вином. — Молодёжь рвётся вперёд — считают, что пора действовать, что чехи не посмеют сопротивляться, что британцы побоятся вмешиваться. Старшие — осторожнее. Бек, например, вообще против поспешных шагов. Говорит: сначала нужно экономику подтянуть, флот, авиацию. Что война с Британией — это не прогулка. А Гудериан, наоборот, злится — говорит, что если сейчас не взять Судеты, потом будет сложнее, что время работает против нас.

Он отложил нож и вилку на минуту, вытер руки.

— И самое неприятное — никто не понимает, кто принимает решение. Раньше было ясно: начальство сказало — все делают. А сейчас… Геринг — он другой. Любит красиво говорить, любит парады, но когда доходит до дела — то одно, то другое. То кричит, что через год будем в Праге, то вдруг всё отменяет. И никто не знает, почему.

Мария медленно кивнула.

— А если… если он вообще передумал? Если решил, что без войны можно обойтись?

Манштейн посмотрел на неё долго.

— Тогда это будет совсем другая Германия, Хельга. Совсем другая.

Он снова принялся за шницель. Она лишь поковыряла горошек вилкой.

Потом принесли десерт: для неё — сорбет из манго с мятой и ломтиками свежей клубники, для него — большой кусок венского яблочного штруделя с взбитыми сливками и шариком ванильного мороженого.

— А ты сам что думаешь? — спросила она наконец. — Как генерал. Что будет дальше?

Манштейн откинулся на спинку стула, вытер рот салфеткой.

— Думаю, это затишье перед бурей. Или перед миром. Пока неясно, перед каким. Но долго так продолжаться не может. Либо мы идём вперёд — и тогда всё обретёт хоть какой-то смысл во всех этих манёврах и учениях. Либо останемся на месте — и тогда… тогда я не знаю, Хельга. Армия не любит ждать. Солдаты не любят ждать. А ждать можно только до определённого предела.

Он помолчал, глядя на фонтан во дворе.

— Иногда мне кажется, что мы стоим на пороге чего-то большого. И никто не знает, откроется дверь — или захлопнется навсегда.

Мария посмотрела на него внимательно. За окном солнце медленно клонилось к западу, но было ещё совсем светло. В зале стало тише — многие гости уже ушли, остались только несколько компаний у барной стойки и пара за соседним столиком, тихо говорившая по-французски.

— А если дверь захлопнется, — сказала она тихо, — что тогда?

Манштейн улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему тепло.

— Тогда будем жить, Хельга. Просто жить. Летом ездить на Ванзее, зимой — в горы. Растить детей. Пить хорошее вино. Как все нормальные люди.

Она улыбнулась в ответ, но в глазах её было что-то другое.

— Ты веришь, что это возможно?

Он пожал плечами.

— Пока — да. Пока приказов нет — можно верить во что угодно.

Официант принёс счёт. Манштейн расплатился, оставил щедрые чаевые. Они вышли на улицу — жара немного спала, но воздух всё ещё был тёплым. На Францёзише Штрассе гуляли пары, слышался смех, где-то играла музыка из открытого окна.

— Проводишь меня? — спросила она.

— Конечно.

Они пошли медленно по тротуару, мимо витрин с летними платьями и шляпами. Мимо кафе, где за столиками пили холодное пиво. Мимо цветочных лотков, где продавали огромные букеты роз.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — иногда я скучаю по тем временам, когда всё было проще. Когда приказ есть приказ, и не надо гадать, что за ним стоит.

Мария взяла его под руку.

— Простые времена кончились, Эрих. Давно.

Он кивнул.

— Да. Но иногда хочется, чтобы они вернулись. Хотя бы на один вечер.

Они дошли до её дома на Курфюрстендамм. У подъезда остановились.

— Спасибо за ужин, — сказала она. — И за откровенность.

— Спасибо тебе, — ответил он. — Ты всегда умеешь поддержать интересный разговор.

Он поцеловал ей руку, потом щёку — по-дружески.

— До следующей встречи, Хельга.

— До следующей, Эрих.

Она вошла в подъезд, поднялась на лифте. В квартире было тихо и прохладно — вентилятор работал. Мария сняла туфли, подошла к окну. На улице ещё было совсем светло. Она достала маленький блокнот, села за стол и начала писать. Судеты. Данциг. Отмена. Британцы. Переговоры. Геринг. Неизвестность.

Потом закрыла блокнот, спрятала его в потайной ящик стола. За окном Берлин жил своей летней жизнью — шумел, смеялся, дышал жаром и цветами. А она знала: где-то там, в глубине генеральских кабинетов и на закрытых совещаниях политиков, уже решается, каким будет этот город через год.

Но сегодня был просто тёплый июньский вечер.

Июньский вечер 1937 года в рейхсканцелярии был тихим. Большинство кабинетов уже опустело, коридоры казались непривычно пустыми без спешащих фигур, а свет в окнах горел только там, где оставались дежурные. В кабинете рейхсканцлера Германа Геринга горела лишь одна настольная лампа с зелёным абажуром. Остальные люстры были выключены, и комната в полумраке казалась почти пустой. На столе стояли три пустые бутылки из-под берлинского пива и одна наполовину полная. Четвёртая, только что открытая, шипела пеной в тяжёлой стеклянной кружке.

Геринг сидел в рубашке с расстёгнутым воротом, подтяжки были спущены, пиджак брошен на спинку соседнего кресла. Лицо его раскраснелось, глаза блестели, но разум всё ещё оставался ясным. Он не был из тех, кто теряет контроль даже после литров пива; просто становился медленнее, тяжелее, будто внутри него наливали свинец.

Он поднял кружку, сделал несколько больших глотков, поставил её на подставку и откинулся в кресле. С улицы доносились редкие звуки: проехала машина, кто-то засмеялся вдалеке, потом всё стихло. Геринг смотрел на потолок, где в полумраке едва различалась лепнина. Он пил уже третий час подряд, с тех пор как вернулся с приёма в посольстве Бразилии. Там было много речей, много рукопожатий, много улыбок, от которых к концу вечера начинала болеть челюсть.

Он снова потянулся к бутылке, но в этот момент в дверь постучали. Три коротких удара, как было приказано стучать адъютантам.

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась. Вошёл лейтенант фон Белов — молодой, подтянутый, с папкой под мышкой. Он остановился у порога и вытянулся.

— Господин рейхсканцлер, конверт, о котором вы спрашивали утром. Только что доставили.

Геринг поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Давайте его сюда.

Белов подошёл, положил на стол толстый кремовый конверт без надписей и сразу отступил назад.

— Больше ничего не было?

— Никак нет.

— Хорошо. Вы свободны. И чтобы меня никто не беспокоил. Никто. До утра.

— Слушаюсь.

Дверь закрылась. Геринг подождал, пока шаги затихнут в коридоре, потом встал, подошёл к двери и повернул ключ в замке. Вернувшись к столу, он взял конверт, повертел в руках. Бумага была плотная, дорогая, без водяных знаков. Он провёл пальцем по краю, потом взял нож для бумаг и аккуратно, не торопясь, вскрыл его.

Внутри лежал один сложенный лист. Обычная белая бумага, но с тиснением в углу: маленький герб, который знали очень немногие. Геринг развернул лист, положил перед собой и начал читать.