СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Он читал медленно, водя глазами по строчкам, иногда возвращаясь назад, будто проверял, правильно ли понял. Лицо его не менялось. Только один раз он чуть нахмурился. Дочитав, он положил записку на стол рядом с кружкой, подвинул к себе бутылку и налил ещё пива. Пена поднялась высоко, перелилась через край и потекла по стеклу.

Потом он взял кружку, сделал несколько глотков, поставил её и снова взял записку. Перечитал ещё раз, теперь уже быстрее. Закончив, поднёс лист к пламени зажигалки. Бумага загорелась сразу, ярко, с треском. Он держал её за уголок, пока огонь не подобрался к пальцам, потом бросил в большую хрустальную пепельницу. Смотрел, как она сворачивается, чернеет, превращается в пепел. Затем взял серебряную ложечку для сахара и раздавил остатки.

Только после этого он открыл нижний ящик стола, достал толстый блокнот в кожаной обложке, открыл его на нужной странице. Там уже было несколько записей, сделанных его крупным почерком. Он взял ручку, подумал секунду и написал несколько строк. Потом закрыл блокнот, положил обратно и запер ящик. Ключ сунул в карман брюк.

Он встал, подошёл к бару, взял ещё одну бутылку и открыл её о край стола. Пена снова вырвалась наружу. Геринг сделал глоток прямо из горлышка, потом вернулся к столу, взял трубку телефона и набрал номер. Длинный, из многих цифр. Он слушал гудки. Долго. Потом положил трубку обратно.

Снова налил пиво в кружку, до краёв. Подошёл к окну. Стоял там, глядя вниз, на Вильгельмштрассе. Улица была почти пуста. Где-то вдалеке проехал трамвай.

Геринг пил медленно, маленькими глотками. Он думал о многом. О том, что написал в блокноте. О том, что сжёг. О том, что будет завтра, через неделю, через месяц. О том, что сказал бы он сам себе двухлетней давности, если бы мог вернуться назад и шепнуть пару слов. Наверное, ничего бы не сказал. Потому что тогда всё казалось проще.

Он вспомнил, как в марте тридцать пятого стоял на балконе и объявлял о возрождении люфтваффе. Толпа ревела, оркестр играл, флаги трепетали на ветру. Тогда всё было ясно: вперёд, вверх, быстрее, выше. А теперь… теперь каждый день приносил новые бумаги, новые непонятные разговоры, мелькали новые лица, которые улыбались и говорили одно, а думали совсем другое.

Он допил пиво, поставил пустую кружку на подоконник. Внизу прошёл патруль — двое солдат в серо-зелёных мундирах, с винтовками за плечами. Они шли не спеша, переговаривались о чём-то своём. Геринг смотрел на них сверху и думал: знают ли они, что происходит? Понимают ли, что каждое утро может стать последним спокойным утром?

Он отвернулся от окна, вернулся к столу, сел. Посидел ещё немного, глядя на пепельницу. Пепла почти не осталось, только серый след на дне. Он взял новую бутылку, открыл, но пить не стал. Поставил перед собой и просто смотрел на неё.

Потом встал, подошёл к большому шкафу в углу, открыл дверцу. Там висело несколько мундиров, лежали фуражки, коробки с орденами. Он достал один мундир — парадный, светло-голубой, с золотыми галунами, снял с вешалки, поднёс к свету. Посмотрел на себя в зеркало на внутренней стороне дверцы. Примерил мундир поверх рубашки, застегнул пуговицы. Подошёл к зеркалу на стене и поправил воротник.

Он стоял так долго. Смотрел на своё отражение. Лицо полное, глаза красные от пива, но осанка прямая, плечи широкие. Он усмехнулся сам себе.

Снял мундир, повесил его обратно и закрыл шкаф. Вернулся к столу, сел, взял бутылку и наконец выпил её. До дна. И поставил рядом с другими пустыми.

Время шло. Часы на стене показывали уже почти одиннадцать. Геринг сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом встал, подошёл к дивану в углу кабинета, лёг, не раздеваясь, положил руки под голову. Потолок был высокий, тёмный. Он смотрел туда и думал о том, что завтра будет новый день. И в этот новый день нужно будет улыбаться, говорить правильные слова, подписывать бумаги, принимать решения.

Он закрыл глаза. Пиво сделало своё дело — сон пришёл быстро, тяжёлый, без сновидений.

А в пепельнице лежал серый пепел — всё, что осталось от записки, и никто никогда не узнает, что там было написано.

Глава 10

Июнь 1937 года стоял особенно душный. Днём солнце выжигало Аддис-Абебу так, что даже мухи прятались от жары, а к вечеру воздух становился густым, как прокисшее молоко. В нижнем городе, за старым рынком Меркато, где улицы превращались в лабиринт кривых переулков, стояла забегаловка без названия. Это было низкое строение из глины и ржавого железа, с одной дверью и двумя окнами, затянутыми мешковиной. Внутри было темно, душно и шумно. На полу посетителей неизменно встречал слой пыли и пролитой тэллы, а на стенах — следы от пальцев и пятна от плевков. За длинным дощатым прилавком хозяйничал старик-гурадже по имени Тадессе, который наливал всем одинаково — будь ты оромо, амхара или итальянец.

В тот вечер за одним из грубых столов сидели двое оромо из деревни к северу от Дебре-Зейта. Обоим было лет по двадцать пять, оба широкоплечие, в выцветших белых рубахах и коротких шортах, с босыми ногами в пыли. Звали их Алему и Бекеле. Они пришли в город продать зерно, но покупатели дали меньше, чем они ожидали, и теперь тратили последние бирры на тэллу и араке. Перед ними стояли две глиняные кружки и кувшин, уже наполовину пустой. Они говорили мало, больше молчали, глядя в свои кружки. Иногда Алему сплёвывал на пол и вытирал рот тыльной стороной ладони. Бекеле ковырял ногтем трещину в столе.

Рядом, за соседним столом, сидел итальянец — сержант из батальона «Гранатьери ди Сардиния», присланного недавно на усиление гарнизона. Звали его Руджеро Пиччинни, родом он был из-под Неаполя. Невысокий, коренастый, с толстыми руками и короткой шеей, он выглядел как бочка на ножках. Лицо круглое, нос приплюснутый, глаза маленькие и быстро бегающие по сторонам. Он был уже сильно пьян: рубашка расстёгнута до пупа, потная грудь блестела, а на столе перед ним стояли три пустые бутылки из-под «Граппы Либера» и одна наполовину полная. Он пил один, не разговаривая ни с кем, только иногда бормотал что-то себе под нос по-неаполитански и хлопал ладонью по столу.

Алему и Бекеле поглядывали на него уже час. У сержанта на поясе висел кожаный кошелёк, туго набитый — видно было, как он доставал оттуда бумажки по пять и десять лир, расплачиваясь с Тадессе. В кармане брюк у него ещё что-то тяжело оттопыривалось — может, ещё деньги, а может, часы. Алему шепнул Бекеле: — Этот толстый скоро уйдёт. Пойдём за ним.

Бекеле кивнул. Они допили остатки и встали. Сержант в это время как раз поднялся. Он покачнулся, ухватился за край стола, потом за спинку стула, выругался по-итальянски и пошёл к выходу. Ноги его заплетались, но вид был уверенный, будто он знал, что никто не посмеет тронуть итальянского солдата. Дверь скрипнула, и он вышел наружу.

Алему и Бекеле вышли следом. На улице уже стемнело. Луна висела низко, жёлтая, как старый сыр. По переулку ходили тени: кто-то нёс кувшин, кто-то вёл осла, где-то вдалеке кричала женщина, с кем-то ругаясь. Сержант шёл впереди, пошатываясь, но не останавливаясь. Он свернул в узкий проулок между двумя глиняными стенами, где даже вдвоём было не пройти. Здесь было совсем темно, только слабый свет из одного окна падал на землю.

Алему достал из-за пояса короткую самодельную дубинку — просто обрубок дерева, обмотанный верёвкой. Бекеле вытащил нож — старый, с костяной рукояткой и лезвием, потемневшим от времени. Они ускорили шаг. Сержант услышал шаги за спиной и обернулся.

— Chi è? — буркнул он пьяно.

Алему уже замахнулся дубинкой, целя в затылок. Но сержант, хоть и был пьян, повернулся быстрее, чем тот ожидал. Дубинка прошла мимо, ударила по стене и отскочила. Сержант уставился на них мутными глазами.

Бекеле вышел вперёд и выставил нож.

— Деньги, — сказал он по-итальянски с сильным акцентом. — Быстро. Кошелёк. Отдавай всё, что есть.

Сержант посмотрел на нож, потом на них. И вдруг улыбнулся. Улыбка была широкая, почти добрая.