Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Изначальный план — «стратегия минимизации рисков» — предполагал сухую передачу изделия через приказчика. Сдать работу, получить вексель, забыть как страшный сон. Не лезть в осиное гнездо. Однако триумф в Гатчине заставил переосмыслить это. Акции «мастера Григория» взлетели до небес, и глупо было бы не конвертировать этот капитал в немедленное действие.

Решение кристаллизовалось мгновенно. Хватит обороняться. Хватит быть удобным инструментом. Новый каприз императрицы потребует времени. Заказ Екатерины — дипломатической эквилибристики. Это всё — задачи будущего. Но есть гештальт, который нужно закрыть немедленно. Сдать заказ Синоду. Но не так, как они рассчитывают.

Я должен явиться к ним сам. Лично. К Митрополиту. Не как наемный ремесленник, мнущий шапку в ожидании расчета, а как триумфатор, Поставщик Двора, чье имя звенит в ушах после оваций императрицы. Зайти в их логово с позиции силы. Швырнуть им на стол их «невозможное» чудо, созданное моими руками из их же бракованного сырья, и заглянуть в глаза. Насладиться моментом, когда они поймут: капкан не захлопнулся. Напротив, охотник сам стал дичью.

Это будет атака, а не защита. И лучшего момента для удара просто не существует.

На следующий день Толстой сидел у меня в кабинете и медленно пил кофе. Я был расслаблен и доволен.

Толстой хмыкнул, уловив перемену.

— Чего удумал? — тихо спросил он. — Вид у тебя такой, будто решил Бонапарту войну объявить, не дожидаясь государя.

— Берите выше, Федор Иванович, — отозвался я, не отрывая взгляда от огня. — Решил нанести визит вежливости в стан противника. Завтра еду в Лавру. Срок по заказу вышел.

Граф присвистнул.

— К попам? После бала? Эк тебя разобрало. Зачем тебе это? Отдай им заказ через посыльного и забудь.

— Я хочу видеть их лица, когда буду отдавать работу. Именно сейчас, пока шлейф гатчинского успеха еще тянется следом.

Он посмотрел на меня взвешивая риски. И, кажется, одобрил. В глазах старого интригана блеснул азарт — он любил дерзкие партии.

— Поеду с тобой, — просто сказал он. — Для душевного спокойствия. Твоего, разумеется. Ну и чтобы святые отцы не переусердствовали со смирением.

— Пойдем, — кивнул я.

На стол лег лист плотной гербовой бумаги. Моя ручка легла в пальцы. Стальное перо заскрипело, выводя четкие, лишенные витиеватости буквы.

'Ваше Высокопреосвященство.

Смею доложить, что работа над даром для Его Императорского Величества завершена. Поскольку установленные сроки подходят к концу, прошу удостоить меня аудиенции завтра, дабы я мог лично представить плоды моих трудов'.

Ниже лег размашистый росчерк: «Поставщик Двора Его Императорского Величества, мастер Григорий Саламандра».

Капля сургуча запечатала конверт.

— Федор Иванович, — я протянул письмо графу. — Отправьте с самым резвым курьером. В Лавру.

Толстой, взвесив конверт на ладони, усмехнулся в усы.

— Будет исполнено, мастер. Уверен они тебя примут сразу. А я поеду с тобой.

— Завтра, — подтвердил я, глядя на пляшущее пламя свечи.

Завтра я войду в их храм. И посмотрим, чья вера окажется крепче.

Глава 3

За окном разгоралось редкое для петербургского неба, пронзительно-яркое солнце. Голова, вопреки вчерашнему напряжению, была ясной. Тиски тревоги разжались. По венам вместо крови циркулировал чистый, концентрированный триумф. Победа — лучший эликсир для хорошего настроения.

Пока я, морщась от крепости черного кофе, разглядывал тяжелую сургучную печать на конверте, принесенном первым утренним курьером, в голове уже выстраивались пункты предстоящего разговора. Внутри конверта обнаружилась безупречная каллиграфия: время аудиенции и подпись секретаря. Митрополит ожидал к полудню. Голые факты, лишенные даже намека на эмоции — идеальная исходная позиция.

— Уверен, что справишься без прикрытия? — прохрипел Толстой.

Американец поднялся ни свет ни заря, явно терзаемый дурными предчувствиями или просто желанием кого-нибудь пристрелить. Пар валил у него изо рта клубами, смешиваясь с холодным воздухом Невского. Устроившись в добротных санях и укрывая ноги меховой полостью, я поудобнее перехватил трость. Федор Иванович буравил взглядом спину кучера, словно искал там мишень.

— Лица там, в Лавре, больно постные. Тяжко тебе там будет, Григорий. Нутром чую.

— Ваша задача, Федор Иванович — ждать у ворот, — я кивнул ему, давая знак кучеру трогать. — Одной вашей фигуры, маячащей на фоне монастырских стен, хватит, чтобы любой разговор внутри тек в русле христианского смирения и вежливости. А дипломатию оставьте мне. Это тонкая ювелирная работа.

Толстой только фыркнул.

Полозья взвизгнули, сани рванули с места. Город проносился мимо пестрой лентой: купцы в овчинных тулупах, разносчики сбитня, замерзшие часовые у полосатых будок. Я сжимал на коленях тяжелый, обитый тисненой кожей ларец. Логово льва? Возможно. Но я ехал туда не как проситель и уж тем более не как жертва. Мой статус, выкованный вчерашним вечером, служил надежнейшей броней. После того как «Малахитовый Грот» заставил Марию Федоровну восхититься, а весь двор — замереть в восхищении, церковники могли лишь скрипеть зубами. Слава фаворита императрицы открывает любые двери. Поэтому надо ковать пока горячо.

Александро-Невская Лавра встретила звоном колоколов. Пройдя через ворота, я оказался во власти камня и времени. Молчаливый инок в черном клобуке, возникший словно из воздуха, жестом пригласил следовать за ним. Мы шли бесконечными коридорами, где звуки отскакивали от сводчатых потолков. Здесь пахло ладаном. Со стен за мной наблюдали строгие лики святых. Но сегодня эта давящая атмосфера работала на меня, создавая идеальные декорации для демонстрации моего шедевра. Исторический фон лишь оттенял блеск новизны.

Покои Митрополита были роскошными. Массивный дубовый стол, книжные шкафы, уходящие под потолок, иконы в тяжелых окладах, почерневших от копоти лампад. В углу жарко натопленная печь излучала волны тепла.

Сам хозяин кабинета преподнес сюрприз. Сухощавый старик с окладистой седой бородой и глазами, в которых светился острый, проницательный ум, поднялся мне навстречу. Неслыханная честь. Он обогнул стол, шурша дорогим облачением.

— Прошу, мастер Григорий, прошу! — голос его звучал обволакивающе. — Весь Петербург гудит о вашем чуде в Гатчине! Наслышаны, весьма наслышаны. Говорят, вы сумели вдохнуть жизнь в мертвый камень. Отрадно видеть таланты в нашей скромной обители.

Боковым зрением я зафиксировал фигуру у стены. Отец-казначей. От прежней спеси не осталось и следа. Сейчас передо мной стоял человек, чья воля была сломлена страхом перед высшим начальством. Он расплылся в такой сладкой улыбке, что у меня свело скулы, и засуетился, подвигая для меня тяжелое кресло, обитое бархатом.

— Великий мастер! — бормотал он, кланяясь чуть ли не в пояс. — Какая честь, истинно, какая честь!

Келейник бесшумной тенью возник рядом, водрузив на стол поднос с дымящимся чаем и вазочками с вареньем. Обстановка стремительно теряла официальность, превращаясь в светский раут. Я положил заказ возле столика, на лавку. Сделал глоток — душистый травяной сбор с мятой и чабрецом. Вкус победы. Они поняли расстановку сил. Никто не хочет ссориться с человеком, чье имя на устах у Вдовствующей императрицы.

Митрополит вел беседу искусно, плетя словесные кружева. Он рассуждал о божественной природе таланта, о необходимости служения искусством Господу, плавно переходя к деталям. Его вопросы о механике, акустике и обработке камня выдавали в нем человека образованного. Ни единого упрека. Ни слова о бракованном сапфире. Инцидент с казначеем был будто стерт из реальности.

Я поддерживал игру, вежливо отвечая, чувствуя, как внутри крепнет уверенность. Мои акции на этой бирже тщеславия взлетели до небес. Сейчас я достану главный козырь, они ахнут, выплатят причитающееся, и мы разойдемся, довольные друг другом.