Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

— А до тех пор, — заключил Митрополит, его взгляд стал колючим, — реликвия останется в стенах обители. В нашей ризнице, под надежным присмотром и охраной.

Переводя на язык коммерции можно сказать: оплата замораживается на неопределенный срок. Комиссия может заседать неделями, утопая в схоластических спорах о природе света, допустимости шестеренок в деле спасения души и каноничности изображения. Благо, скоро им нужно будет что-то вручить Государю, значит времени у них не так уж и много.

Молчание затягивалось. На языке вертелись аргументы об оптике, о законах физики, в конце концов. Но я промолчал. Пытаться объяснить что «божественный свет» — это грамотно выставленный рефлектор, а движение створок — результат работы эксцентрика? Глупость. Любое возражение сейчас будет истолковано как бунт зарвавшегося ремесленника против духовной власти. Как попытка торгаша поставить свои сребреники выше чистоты веры. В этой игре у меня не было козырей.

Передо мной выросла стена Догмы. Гранитный монолит многовековой традиции. В своей гордыне человека двадцать первого века я принес им нечто, опередившее время, — и они, восхитившись, тут же испугались. Испугались открывать этот ящик Пандоры. Если сегодня мы допустим движущуюся икону, что будет завтра? Механическое кадило? Паровой орган на литургии? Мое творение было для них опасной технологической ересью, облеченной в золото и сапфиры. Вызовом их статичному миру.

Я покидал покои Митрополита в гробовом молчании. Спину сверлил тяжелый взгляд хозяина кабинета.

Только когда сани вырвались за монастырские стены и понеслись по набережной, я смог выплеснуть эмоции. Когда я вкратце пересказал события, Толстого прорвало.

— Лиса в рясе! — взревел он, пугая кучера так, что тот втянул голову в плечи. — Они же могут и сжечь эту штуку, клянусь! Сжечь!

Граф изрыгал проклятия на смеси русского, французского и английского, мешая богословские термины с портовым матом.

Я же меланхолично смотрел на серый лед Невы и чувствовал лишь опустошение. Насколько вчера было хорошо на душе, настолько сейчас тоскливо.

Родные стены «Саламандры» облегчения не принесли. Поездка в Лавру выжгла топливный бак досуха, оставив горький привкус. Механически кивая на приветствия, я пересекал зал.

Рука уже тянулась к массивной дверной ручке, чтобы отгородиться от мира в кабинете, когда периферийное зрение выхватило две фигуры.

Варвара Павловна и Воронцов. Они не разговаривали, просто стояли, глядя в разные стороны, но пространство между ними звенело от напряжения.

Шаг замедлился сам собой. Привычный образ моей «железной леди», управляющей этой ювелирной империей, рассыпался. Варвара сейчас напоминала сломанный механизм. Плечи опущены под невидимым грузом, пальцы сцеплены в замок до мертвенной белизны, а под глазами залегли резкие тени бессонницы.

Рядом, мрачнее грозовой тучи, стоял Алексей. Он ожесточенно сжимал перчатки. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд опущен — воплощение сдерживаемой ярости.

Они меня не замечали, запертые в коконе своей безмолвной драмы.

Глобальная катастрофа с Митрополитом мгновенно сжалась, превратившись в фоновый шум. Приоритеты перестроились.

А ведь я все решил и подготовил для решения вопроса этих двоих. Но заказ императрицы выбросил меня из планомерной жизни.

Чувство вины полоснуло по нервам.

Разбивать ледяное молчание пришлось самому. Я направился к ним.

— Доброго утра, — поздоровался я.

Оба вздрогнули, словно от удара током, и подняли на меня глаза. Варвара тут же отвела взгляд, пряча боль, а Воронцов упрямо уставился мне в лицо с каким-то отчаянным вызовом. Ответа не последовало.

— Варвара Павловна, Алексей Кириллович, — отчеканил я, опираясь на трость и глядя на них прищурившись. — Мне нужно с вами поговорить. Прошу пройти ко мне в кабинет.

Развернувшись на каблуках, я двинулся к лестнице, не оглядываясь. Спиной я чувствовал их колебание, но спустя секунду услышал тяжелые, нерешительные шаги следом.

День, начавшийся с политического фиаско, имел все шансы закончиться личной катастрофой.

Глава 4

Щелчок дверного замка отсек нас от внешнего мира. В кабинете были зажжены свечи, Прошка видимо уже подсуетился.

Застыв у окна, Варвара демонстрировала нам исключительно напряженную спину — заснеженный двор ее явно не интересовал. Воронцов же, скрестив руки на груди, изображал статую. Его лицо превратилось в каменную маску, а пальцы до побеления впились в предплечья, сдерживая рвущуюся наружу ярость.

Они молчали.

Садиться я не стал. Опершись на трость с серебряной саламандрой, я молча разглядывал эту мизансцену поверх разбросанных чертежей. Лезть в душу, играть в исповедника или сводню? Увольте. Передо мной разворачивалась критическая ошибка в архитектуре предприятия, грозящая обрушить весь проект. Моя задача — устранить ошибку, пока система не рухнула.

В камине трещало полено, снаружи тоскливо выл ветер, под сапогом гвардейца предательски скрипнула половица. Оба застыли, словно экспонаты в музее восковых фигур: Варвара, сгорбившись, пыталась слиться с серым светом, Воронцов напоминал сжатую до предела пружину.

Пауза затягивалась. Тишина работала на меня, вытягивая из них слова, застрявшие в горле.

Первым сломался Воронцов. Бездеятельность для него была пыткой.

— Я сделал Варваре Павловне предложение, — хмуро произнес он, сверля взглядом стену. Голос звучал чужим. Так офицеры зачитывают список потерь после боя.

— А я отказала. — Слова Варвары отдавали холодом. Она даже не обернулась.

Два выстрела в упор. Будущее убито. Плечи Варвары несли на себе всю тяжесть мира, а в кулаках Алексея билось бессилие мужчины перед преградой, которую нельзя взять штурмом. Их аргументы и страхи были понятны без слов. Каждый день я сам бился лбом об этот стеклянный потолок сословных предрассудков.

Утешения здесь бесполезны. Любая фраза вроде «все образуется» были бы глупостью. Мы все понимали расклад: в этой реальности, по этим правилам, счастливого финала не предусмотрено.

— Причины вашего отказа ясны, Варвара Павловна, — мой голос звучал механически. Жалость сейчас только помешала бы. — Статус. Светские приличия. Вы — дворянка, вдова офицера. Стать женой человека, как Алексей Киоиллович, оставаясь при этом… моей наемной работницей? Невозможно.

Я намеренно ударил по больному. Формально — несправедливо, это не отражало и сотой доли ее реального веса в делах, но именно так это выглядело через призму светских условностей. Приказчица. Экономка. Прислуга.

Воронцов дернулся. Возразить ему было нечего. Жестокая социальная механика не терпит сантиментов, и правда их мира сейчас бросала тень на его честь.

— Ваша позиция, Алексей Кириллович, тоже прозрачна, — я перевел взгляд на него. — Честь мужа не позволяет жене служить за жалование.

Сделав паузу, я позволил им осознать тупик. Я здесь не для того, чтобы судить или мирить. Я анализирую вводные данные.

— При нынешних порядках у этой задачи нет решения. Следовательно, — я жестко посмотрел на них, — порядки нужно менять.

Варвара недоуменно обернулась, в ее взгляде мелькнула искра надежды. Воронцов нахмурился, явно не доверяя услышанному.

Идея зрела еще с момента ее подачи, спасибо Элен. Моя империя разрослась, управление ею в ручном режиме становилось неэффективным. Требовалось четкое разделение: «искусство» — моя личная работа над шедеврами, душа «Саламандры», и «ремесло» — коммерческий локомотив, который можно и нужно делегировать. Личный кризис этих двоих стал идеальным триггером для запуска рискованной реформы.

— Дело вовсе не в любви и чести, — я сел за стол, прикладывая трость к столу. — Все упирается в статус. Его-то мы и изменим.

Я усмехнулся:

— Дворянам, как известно, служить зазорно. Зато владеть — почетно. Я затеваю полное переустройство всего моего дела.