Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Пруссак поджал губы, оценивающе посмотрел на хмурых русских ветеранов. Но не сказал ничего. Видимо, что мои доводы показались-таки ему убедительными.

Не прошло и часа, как я сидел напротив одного из главных советников правителя Бранденбурга в закрытом, жарко натопленном кабинете портовой ресторации. Хотя этому заведению было далековато от гордого названия «ресторан». Но таверна казалась чистой, ухоженной, половые расторопные и весьма приятно пахло мясом.

Додо цу Иннхаузен унд Книпхаузен по праву считался главным «силовиком» и архитектором абсолютной власти прусского монарха. Внешне он полностью соответствовал своей репутации: сухощавый, несмотря на возраст, с прямой, как аршин, спиной. Никаких легкомысленных французских париков или ярких камзолов — на нем был строгий, застегнутый на все пуговицы сюртук из дорогого темного сукна. Глубоко посаженные, цепкие глаза смотрели холодно и расчетливо, а жесткая линия тонких губ выдавала человека, который привык считать каждый талер в казне и каждую каплю крови в армии. Это был настоящий технократ семнадцатого века.

Признаться, но России такого вот человека не хватало. Матвеев чем-то походил по своему образу и действиям на Книпхаузена. Но все же проигрывал, как по мне, в рачительности и в использовании математических методов ведения хозяйства.

Конечно же, я наводил справки от сильных мира сего. Нужно знать, с кем можно иметь дело, кто является столпом для того или иного государства. В крайнем случае, ведь всегда можно ударить по такой вот опоре, чтобы расшатать врага. А врагами, пусть и потенциальными, являются абсолютно все. Ну кроме собственных армии и флота, конечно.

— Понимаете ли вы, генерал, что никакие сложности ни с Россией, ни со Швецией Бранденбургу сейчас не нужны? — заговорил министр, когда слуги поставили перед нами блюда с истекающими жиром свиными рульками. Он сделал глоток терпкого рейнского вина из серебряного кубка. — Мой курфюрст, несомненно, возмущен тем, как вероломно напала Швеция на ваши земли. Но вместе с тем он принимает к сведению и те доводы, которые выставляет шведская сторона, начиная очередной виток противостояния вашего царя и шведского короля.

Я мысленно усмехнулся. Ну еще бы. И нашим, и вашим. Пока это мало походило на ту агрессивную и по части, так и прямолинейную, политику Пруссии, которая будет сотрясать Европу позже. Сейчас они вынуждены быть гибкими.

Да и разве можно, имея высокопрофессиональную, но всего лишь тридцатитысячную армию, играть первую скрипку в европейском концерте? Великий курфюрст Фридрих Вильгельм только начинал милитаризировать свои земли, взращивая ту самую силу, которая уже в следующем веке покажет свое истинное, искаженное шрамами хищное лицо.

— И я благодарен вам, что понимаете ненужность провокаций в Пеллау и в Кенигсберге. Оставайтесь благоразумными, — сказал министр.

Старый чиновник явно счел мои предыдущие доводы о жестком вооруженном ответе на шведские провокации весьма убедительными. Наверняка шведы уже вели себя в порту не лучшим образом, и Книпхаузен был рад чужими руками приструнить наглецов, сохранив при этом лицо Бранденбурга.

Я взялся за нож, пытаясь разрезать огромную рульку, которая еле помещалась на массивной тарелке. Так себе еда. Я и в прошлой жизни не был фанатом немецкой кухни — слишком жирно, слишком грубо. Но в текущей дипломатической ситуации не похвалить угощение было бы ошибкой.

— Исключительно нежное мясо, господин Книпхаузен. Передайте мою похвалу хозяину, — я отправил кусок в рот и, прожевав, продолжил: — Что касается политики… Великое русское посольство в лице князя Прозоровского уже прекрасно осознало, что Бранденбург воздержится от любых военных союзов против Швеции. Мы принимаем ваш нейтралитет. Хотелось бы называть его «дружественным нейтралитетом».

— Несомненно… Но… нейтралитетом, — усмехнулся министр.

Пока я говорил, в голове билась тревожная мысль. Насколько мне было известно, здесь, в Кёнигсберге, были некоторые русские купцы, связанные с боярином Матвеевым. Они пробовали открыть постоянное торговое представительство.

Курфюрст Бранденбурга даже дал официальное согласие на этот торговый эксперимент. Признаться, я слабо представлял, как именно русские купцы будут доставлять сюда грузы — ведь Балтийское море пока для нас закрыто. Разве что сухопутными тропами через Польшу? Но ведь и там не все гладко.

Но пугало меня другое. Как бы этот проныра Матвеев, тайком от меня, ради политических преференций со стороны милитаризированного Бранденбурга не начал приторговывать нашими новыми технологиями. Улучшенные пули, чертежи бумажных патронов, штыки — все то, что прямо сейчас делало русскую армию сильнее. Если пруссаки наложат на это руки, последствия для истории могут быть непредсказуемыми. Нужно срочно послать Глеба проверить склады наших купцов.

А на такие мысли меня наводило то, что пруссаки в целом согласились на торговые отношения. Нет, они не были такими изоляционистами, чтобы не торговать. Но Россия все еще не прорубила то самое «окно в Европу», чтобы в нас видели партнеров.

— Вы всё правильно расценили, господин Стрельчин, — голос Книпхаузена вырвал меня из размышлений. Он отложил приборы и подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Но поверьте и примите во внимание еще кое-что. Мы частным образом, но крайне внимательно отслеживаем действия России за последние годы. И наш нейтралитет… скажем так, может приобрести иные оттенки. Все может измениться, если Европе станет очевидна ваша безоговорочная победа над шведами. Ну и что османский султан, вдруг, согласится на долгосрочный мир. Разве же не за то, что с вами договаривался, убили предыдущего визиря султана? Покажите, что вы умеете побеждать не только степные орды, но не правильные европейские армии. И турков били словно бы исподтишка.

Заявление было более чем интересным. Причем сказано оно было таким тоном, который не подразумевал дальнейших расспросов или пустых обещаний с моей стороны.

Книпхаузен бросил мяч на мою половину поля. И он был прав: если мы начнем громить шведов и турок на полях сражений, ряд европейских политиков переобуется в воздухе с поразительной скоростью. Век абсолютизма уважает только силу. Да и всегда и все уважали только силу. К сожалению, но человечество и в том будущем, которое я оставил, не достигло такого уровня гуманизма, чтобы говорить о самой возможности когда-то обойтись без войн.

— Вот поэтому я и принял упреждающее решение, — Книпхаузен отодвинул от себя тарелку с наполовину недоеденной рулькой. — Чтобы избежать ненужной резни на моих причалах, я распорядился своими силами организовать для вас обоз. Вы незамедлительно отправитесь на территорию Польши, где шведы пока еще не гуляют, как у себя дома. Завтра поутру пусть ваши квартирмейстеры придут и примут мой… скажем так, подарок.

— Подарок? — я чуть приподнял бровь, зная цену дипломатической щедрости.

— Услугу по справедливой цене, — тонко усмехнулся немец. — Я выделю вам нужное количество крепких телег и тягловых коней. Возьму за это ровно столько, сколько они стоят, без грабительских портовых наценок. Но заметьте, генерал: без моего прямого дозволения купить в этом городе обоз вам было бы крайне сложно. А если откровенно — попросту невозможно.

Я молча кивнул, признавая его правоту. Да уж, прусский прагматизм во всей красе. Скрупулезный подсчет издержек, жесткий контроль и умение извлечь выгоду даже из потенциального конфликта — вот что позволяло этим людям создавать свою военную машину. Иначе на этих холодных, песчаных землях Бранденбург так бы и остался раздробленным придатком к владениям австрийского императора.

У нас другой путь развития, это несомненно. Русский никогда не станет немцем и наоборот. Но чуточку прагматизма все же не помешало бы и нашей широкой душе.

Выбора у меня действительно не было, да я и сам чертовски спешил. План вырисовывался четкий: выдвинуться отсюда, пройти форсированным маршем через польские земли, зацепить краем Курляндию и в самом скором времени выйти к Пскову. До этого, конечно, отпустить к Смоленску и дальше на Москву всех тех мастеровых, что ехали с нами.