Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Мне нужно было лично разведать обстановку у взятого шведами русского города, а затем искать те наши регулярные полки, которые просто обязаны были прямо сейчас двигаться ему на выручку.

Я искренне поблагодарил министра за дальновидность, мы обменялись сухими, протокольными любезностями, и я направился обратно на флагман. Нужно было урвать хотя бы несколько часов сна перед тяжелой дорогой.

Утро выдалось суматошным, холодным и громким. Рассчитывали управиться быстро, но на деле погрузка растянулась до самого обеда. С кораблей по обледенелым, скользким сходням непрерывным потоком спускали тяжелые сундуки, бочонки с порохом, станки и людей. Голландские и французские мастера зябко кутались в плащи.

Было видно, что многие из них уже сожалеют, что решились. Но, ничего, прибудут на место, обогреем, «подогреем» серебром и жилищем. Вновь будут рады, что вырвались в Россию.

На пирсе нас уже ждал обещанный прусский обоз. Книпхаузен не обманул ни в цене, ни в качестве: повозки были добротными, лошади — сытыми и крепкими. Я расплатился с прусским казначеем звонким золотом, и работа закипела с удвоенной силой.

Мы грузились жестко, на маты я уже не обращал внимание. Лязгали железяки, скрипели повозки, спешно формировалась походная колонна. И что было особенно примечательно — за все эти часы на набережных и в окнах портовых таверн не мелькнуло ни одного сине-желтого шведского мундира. Книпхаузен сдержал слово: прусская стража, очевидно, просто заперла разъяренных скандинавских капитанов и их команды под жесткий арест, пока русские не уберутся из города.

Наконец, Глеб взмахнул рукой. Щелкнули кнуты, возницы закричали на лошадей, и наша колонна, оглушительно скрипя колесами по промерзшей брусчатке, тяжело двинулась прочь из Пиллау, оставляя за спиной стылое Балтийское море. Впереди нас ждала долгая дорога домой.

Война… И судя по тому, как даже кони то и дело спотыкались на оледенелых камнях, не столько Северная война началась, а как бы не Ледяная.

А может, лед еще сыграет свою роль в этой войне?

Глава 3

Ржев.

26 декабря 1684 года.

Русская армия под верховным командованием герцога де Круа продвигалась вперед мучительно, катастрофически медленно. И это при том, что в составе войск шли закаленные полки, ветераны, прекрасно знавшие, что такое настоящие марш-броски.

Никита Данилович Глебов, генерал-майор, командующий почти всеми, кроме только двух рейтарских конных полков, которые взял под свое командование герцог, понимал, что мог бы идти со скоростью в три раза быстрее, чем сейчас. При этом еще и делал снисхождение для пехоты.

Глебов дважды высказывался на Военных Советах, которые в первые три дня регулярно собирал де Круа. Но…

— Да, я услышал вас и ваше мнение важно, но напоминаю, что командующий здесь я, — вот такие слова неизменно, даже не потрудившись перефразировать, говорил герцог.

А после и советы закончились, так как командующий считал, что они бесполезные говорильни и трата времени, когда нужно спешить. Вот такая казуистика. Идут медленно, но на словах, так и спешат во весь опор.

В нынешних условиях, по схваченным легким морозцем, твердым дорогам, они легко могли бы преодолевать по сорок верст за один световой день и немного в темноте, если дорога очевидна — стоило лишь грамотно организовать питание и короткие привалы. А при нужде могли бы дать и больше. Но армия ползла, как сонная муха.

Сам Карл Евгений де Круа чаще всего восседал на своем породистом скакуне гордо, с выправкой истинного полководца. Он то и дело гарцевал перед строем, предпочитая показывать офицерам и нижним чинам, что он — бравый кавалерист, рубака и своего рода «отец солдатам». А еще, что ни снег, ни ледяной дождь, который как-то почти целый день лил, нипочем.

Вот только обмануть бывалых командиров, включая генерал-майора Никиту Даниловича Глебова, было сложно. Каждое утро и каждый вечер вся армия видела те роскошные, неподъемные походные шатры, которые раскидывались на бивуаках исключительно для того, чтобы главнокомандующий мог с комфортом отдохнуть. А вместе с ним — его личная свита: четыре музыканта, два шеф-повара и целая дюжина прислужников.

Там же были какие-то квартирмейстеры, которые чем занимаются, никто и не знал. А вот штабная работа, которая уже велась в русской армии, которую освоил даже далеко не молодой фельдмаршал Ромодановский, не велась вовсе.

Да, русские бояре тоже издавна имели привычку тащить за собой в поход огромные обозы с челядью, пытаясь воссоздать в полевых условиях уют своих московских усадеб. Но герцог, который на словах позиционировал себя почти простым, неприхотливым рубахой-парнем, в этом лицемерии явно перебарщивал. На фоне показной солдатской простоты подобные барские замашки воспринимались как откровенная ложь, да еще и исходящая от спесивого иностранца. Русские полки начинали тихо, но единодушно ненавидеть де Круа.

Никита Данилович Глебов, командующий большей частью русской кавалерии, честно пытался наладить с главнокомандующим хоть какие-то отношения. Хотя бы сугубо деловое взаимодействие. Но заносчивый иноземец, искренне считавший, что в военном деле существует лишь одно правильное мнение — и оно, разумеется, принадлежит только ему, — раз за разом высокомерно отмахивался от советов. А после, так и откровенно избегал общения с Глебовым, да и с другими русскими полковниками.

В конце концов, это поведение вызвало у Глебова такие яростные эмоции, что генерал-майор не выдержал и, запершись в своей палатке, написал прямое, резкое донесение государю.

— Ваше превосходительство, — негромко окликнули его со спины.

Дело было на очередном, совершенно бессмысленном и слишком затянувшемся бивуаке. Глебов обернулся и увидел ротмистра Карелина.

Генерал-майор прекрасно знал этого тихого офицера. А еще он знал его главную тайну: Карелин был не просто кавалеристом, он был соглядатаем от Стрельчина. Когда-то давно, еще во время Крымских походов, сам факт наличия шпионов в собственных рядах до крайности возмутил прямолинейного Никиту Даниловича. Тогда у него состоялся весьма жесткий разговор с Егором Ивановичем Стрельчиным.

Если бы между ними не было взаимного уважения, возникшего еще во время усмирения Стрелецкого бунта, то пролилась бы кровь, или разговор попросту не состоялся бы. Однако Егор Иванович Стрельчин тогда сумел охладить пыл генерала.

— Он не мой личный цепной пес, Никита. Он — человек Отечества, — жестко глядя в глаза Глебову, отрезал тогда Егор Иванович. — Тебе лично от меня скрывать нечего. Но пойми: если в нашей армии не будет людей, способных незаметно следить за иноземными наемниками, мы скоро получим удар в спину. Да и свои… Ты же понимаешь. Вон, выявил же я предателей из казаков, сына Черниговского полка казачьего. Так что… не серчай. И когда меня рядом не будет, то к тебе он и придет и расскажет, если что узнает.

Не сразу, но Глебов правила этой игры принял. А позже даже проникся признательностью к Стрельчину за то, что был посвящен в эту государственную тайну. Ведь даже всесильный князь-главнокомандующий Григорий Григорьевич Ромодановский не догадывался, что в ряде подразделений есть неприметные офицеры, которые не только следят за возможной изменой иностранцев, но и выискивают крамолу среди боярских людей. А таких «слухачей», как оказалось, в армии было немало, и все они исправно строчили доносы своим хозяевам в Москву.

Вот и выходило, что есть слухачи от одних бояр, есть и от боярина Стрельчина. Но последний утверждает, что все люди «слушающие» проходят по ведомству Тайной канцелярии. Так что, действительно, государевы люди.

— Вы это обронили, сударь, — спокойно произнес Карелин, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги.

Глебов машинально взял послание, перевернул его и похолодел: он сразу же распознал собственное письмо. То самое, которое он вчера, кипя от праведного гнева, да и признаться, во хмели, написал государю и передал с вестовым.