Инженер из будущего. Книга четвертая (СИ) - Черный Максим

Он встал, умылся ледяной водой из жестяного рукомойника, оделся в тщательно выглаженную форму. Сегодня он должен выглядеть безупречно. Не потому, что волновался о собственном виде, а просто знал: генералы, с которыми ему предстоит стоять на командной вышке, оценивают всё, и небрежность в одежде будет воспринята как неуважение. А неуважение здесь не прощали.

Козырев, как всегда, уже был на ногах. Майор стоял у окна, застёгивая портупею, и смотрел на светлеющее небо.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Какой уж тут сон, — ответил Максим, затягивая ремень. — Сегодня главный день.

— Сегодня первый день, — поправил Козырев. — Учения продлятся ещё как минимум три дня. Или пять. Зависит от того, как пойдёт.

— Пойдёт, как всегда, — мрачно заметил Максим. — Красиво, парадно и совершенно неготово к реальной войне.

Козырев повернулся к нему. В сером утреннем свете его лицо казалось вырезанным из камня.

— Ты слишком мрачен, Егоров. Может, не всё так плохо?

— Может, и не всё, — согласился Максим, беря с тумбочки свой неизменный блокнот. — Но то, что я видел за эти дни, мне очень не нравится. И сегодня я увижу ещё больше.

Ровно в четыре часа они вышли из гостиницы. У подъезда уже ждала черная машина с брезентовым верхом, за рулём сидел знакомый шофёр, немолодой сержант с прокуренными усами. Капитан Горемыкин, назначенный сопровождающим, стоял рядом, проверяя по списку какие-то бумаги. Завидев Максима, он вытянулся и отдал честь.

— Товарищ Егоров, к шести ноль-ноль приказано быть на главном командном пункте. Учения начинаются с артиллерийской подготовки.

— Знаю, капитан, — ответил Максим, забираясь в машину. — Поехали.

Автомобиль тронулся, мягко покачиваясь на ухабах. Минские улицы были пустынны, только редкие фигуры дворников мелькали в предрассветных сумерках. Город ещё спал, не зная, что всего в сорока километрах отсюда, на полигоне, сейчас начнут грохотать орудия, имитируя войну, которая через год станет реальностью.

В машине молчали. Козырев, сидевший на переднем сиденье, сосредоточенно курил папиросу, пуская дым в приоткрытое окно. Горемыкин перебирал бумаги. Максим смотрел, как за окном проплывают тёмные силуэты домов, заводских труб, водокачек. Всё это было таким мирным, таким обыденным, что на мгновение ему показалось: никакой войны не будет. Это просто дурной сон, наваждение, и сейчас он проснётся в своём времени, где всё это уже случилось и где ничего нельзя изменить.

Но он не спал. И изменить кое-что было ещё можно.

Главный командный пункт Западного округа располагался на невысоком пологом холме в двадцати километрах от Минска. Место было выбрано удачно: отсюда открывался широкий обзор на равнину, уходящую к самому горизонту. Сейчас, в предрассветной дымке, эта равнина казалась бесконечной: поля, перелески, редкие деревеньки с тёмными окнами, ни единого огонька. Где-то там, километрах в пятнадцати к западу, были оборудованы позиции условного противника «синих». А ещё дальше, за линией государственной границы, стояли настоящие немецкие дивизии. Ждали своего часа.

У подножия холма уже выстроились машины командования: несколько черных машин, две бронемашины, санитарный фургон, грузовик связистов с катушками проводов. Повсюду сновали офицеры с планшетами, связисты тянули линии к вышке, часовые в новеньких касках застыли через каждые пятнадцать метров. Всё выглядело образцово, почти как на параде. Максим отметил это краем сознания, но ничего не сказал.

На вышку они поднялись без четверти шесть. Павлов уже был там, стоял у поручня, вглядываясь в утренний туман, и о чём-то негромко переговаривался с начальником штаба Климовских. Рядом с ними находились ещё несколько генералов: командующий артиллерией округа, начальник связи, представитель наркомата обороны, чью фамилию Максим не запомнил. Чуть поодаль, в углу вышки, сидел на раскладном стульчике человек в штатском. Он не представился, но Максим сразу понял: НКВД. И этот человек будет наблюдать не столько за учениями, сколько за всеми присутствующими, включая его самого.

— Товарищ Егоров, — Павлов заметил его и коротко кивнул. — Вовремя. Через пятнадцать минут начинаем артподготовку. Займите место у левого крыла, там хороший обзор.

— Благодарю, товарищ генерал-полковник.

Максим прошёл на указанное место, положил блокнот на широкие деревянные перила и достал карандаш. Козырев остался внизу, ему было поручено следить за работой связистов и фиксировать все перебои. Горемыкин стоял рядом с Максимом, готовый в любую минуту передать приказание или принести нужный документ.

Солнце ещё не взошло, но край неба на востоке уже начал светлеть, окрашивая облака в бледно-розовые и золотистые тона. Воздух был свежим, даже прохладным и чувствовалось, что лето близится к концу и скоро наступит осень. Где-то далеко, у самого горизонта, ещё висел остаток ночного тумана, медленно растворяясь в первых лучах.

Ровно в шесть ноль-ноль тишину взорвал первый залп.

Грохот был такой, что доски вышки задрожали под ногами. Где-то за лесом, на закрытых позициях, ударили гаубицы, их глухой, утробный гул прокатился над равниной, и через несколько секунд на позициях «синих» взметнулись первые разрывы. Земля вздыбилась черными фонтанами, дым заволок горизонт, и через минуту уже невозможно было разобрать, где небо, а где земля.

Максим поднёс к глазам бинокль. Картина, открывшаяся перед ним, была одновременно величественной и пугающей. Артиллерия била залпами, методично, словно огромный молот, опускающийся на наковальню. Снаряды ложились густо, перепахивая поле, разнося в щепы макеты дотов и проволочных заграждений. Дым поднимался всё выше, застилая горизонт серой пеленой.

— Хорошо бьют, — произнёс кто-то из генералов за спиной Максима.

— Плотность огня восемь снарядов на гектар в минуту, — доложил Климовских, сверившись с графиком. — Выше нормативов.

Павлов кивнул, явно довольный. Максим молча записывал в блокнот: «Артподготовка плотность высокая, но целеуказания нет. Корректировщиков на передовой не вижу. Огонь ведётся по площадям».

Он был прав. Артиллерия била мощно, но хаотично. Снаряды рвались там, где не было никаких целей, и просто потому, что наводчики не получали точных координат. Корректировщиков с радиостанциями на переднем крае не было, во всяком случае, Максим не заметил ни одной группы. Связь с батареями осуществлялась по проводам, а провода в условиях боя это вещь ненадёжная.

Артподготовка длилась двадцать минут. Потом наступила короткая пауза, такая внезапная, что звон в ушах казался оглушительным, и в небо взвилась красная ракета. Сигнал к началу танковой атаки.

И вот тут началось то, ради чего Максим, собственно, и приехал на эти учения.

Из леса, с исходных позиций, выползли танки. Сначала показались головные машины: лёгкие, стремительные БТ-7, с характерными скошенными башнями и длинными стволами сорокапяток. За ними, соблюдая уставной интервал, двигались Т-26, уже более тяжёлые, но тоже давно устаревшие. Танки шли развёрнутым строем, в две волны, как на параде на Красной площади. Интервалы были идеальными, пятьдесят метров между машинами, сто метров между взводами. Со стороны это выглядело великолепно. Стальная лавина, неудержимо катящаяся на запад.

Максим смотрел и чувствовал, как внутри нарастает холод. Он знал эту тактику. Она называлась «танковая лава» и была разработана теоретиками в начале тридцатых годов. Она была эффектной, но глубоко порочной. Потому что танки шли без пехоты.

Пехота, которой полагалось наступать следом и закреплять захваченные рубежи, только-только начинала разворачиваться в цепи на исходных позициях. Расстояние между танками и стрелковыми батальонами составляло не меньше полукилометра, а местами и больше. В реальном бою это означало, что вражеские гранатомётчики, расчёты противотанковых ружей и просто смельчаки со связками гранат могли безнаказанно расстреливать танки с близкого расстояния, не опасаясь, что их скосят пулемётным огнём или забросают гранатами.