Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль

Дышалось в противогазе тяжело. Воздух через коробку шёл туго, каждый вдох приходилось будто вытягивать из неё силой, и сердце бухало в самые уши. Гофрированная трубка то и дело задевала всё подряд, коробка билась о бок в сумке.

Кузьма только придержал её локтем и пробормотал:

— Дыши, коробочка, дыши, милая. Нам с тобой дорога короткая.

Труба в этом месте была заметно продавлена, порвана. Её расчистили, но железные «лохмотья» свисали внутрь, и в темноте Кузьма с размаху приложился лбом и носом о такой выступ. Правое стекло маски хрустнуло, побежала трещина, а у самого края выкрошился маленький осколок. Маска сразу перестала держать газ.

Кузьма прижал её ладонью к лицу и пополз дальше.

Сначала ничего не произошло. Потом защипало правый глаз. Ещё немного — и начало драть нос и горло, под маской потекли слёзы, душил нестерпимый кашель. Кузьма понял, что времени у него осталось немного. Сколько именно — неизвестно.

Он пополз быстрее. Рывок за рывком из последних сил, сквозь удушье и темноту в глазах.

В горле скребло всё сильнее, будто наждаком провели. Кашель рвался наружу, и Кузьма давил его, глотал, старался дышать реже, но не выходило.

А впереди уже были немцы.

Сперва он услышал скрежет железа, а потом приглушенные голоса сквозь противогазы. И вот в жёлтой мути впереди дрогнул слабый свет их фонаря.

Потом по своду заплясали отсветы фонарей, и по числу их выходило, что лезет немцев много, один за другим, целая цепь. Пережидать свою отраву снаружи они не стали. Шли следом за дымом, чтобы взять всех в подвале тёпленькими.

Ещё рывок — и вот Кузьма наткнулся рукой на оборванный провод. Он ощупал его пальцами и сразу понял: перебит не случайно. С срез был ровный, явно ножевой.

Вот почему не сработала машинка.

Немцы нашли линию по пути и перерезали её, а до самих зарядов, видно, не добрались. Сапёры хорошо спрятали их в одном из проломов трубы. Теперь заряды были уже близко.

Впереди снова мелькнул свет. Кузьма прижался к стенке трубы и вытащил первую гранату. Немцы приближались — слышался скрежет снаряжения о металл, тяжёлое дыхание, приглушённые голоса.

Размахнуться в трубе было негде. Кузьма выдернул чеку, вытянул руку и одним движением кисти, без замаха, что есть силы катнул лимонку вперёд по дну трубы.

Она застучала и скрылась в темноте.

Кузьма вжался лицом в ржавчину дна и закрыл уши руками, а рот открыл.

Грохнуло.

Ударом Кузьму припечатало к стенке. Уши он зажимал, а всё равно в голове взвыло так, будто его с размаху огрели железным листом. Несколько секунд Бабаев не слышал ничего, только чувствовал, как по спине сыплется что-то.

Потом сквозь звон начали пробиваться крики, глухие, сдавленные резиной. Свет впереди погас.

Выходит, он их задержал.

Сообразив это и усилием уняв вой в голове, Кузьма пополз дальше.

После взрыва жёлтую муть здесь немного разметало, дышать на несколько мгновений стало легче. Но сам Кузьма этого уже почти не замечал. Правым глазом он не видел вовсе, левым различал только мутные пятна. Фонарик ещё был в руке, но свет от него куда-то пропал. Кузьма поднёс его ближе к лицу, щёлкнул выключателем раз, другой.

Ничего.

Пополз дальше и через несколько метров заметил другое: гимнастерка как-то странно липла к спине. Он бросил фонарь — решил, что тот сломался. Кузьма пока не понял, что ослеп.

Гимнастерку же всё больше пропитывала кровь. Кузьму зацепило осколком собственной гранаты.

Боли почти не было, только тело стало тяжелее и при каждом толчке хуже слушалось. Где-то в боку тоже тянуло резью. А между тем снова послышались впереди скрежет и голоса.

— Доберусь, — упрямо пробормотал Кузьма.

Но дальше ползти и не нужно было — наконец, пальцы нащупали знакомую нишу. Здесь разрывами и бомбёжками трубу порвало, тут был один из завалов, который гарнизон когда-то расчистил. И там, в земле, лежали бруски тола, стянутые в аккуратные пакеты.

— Вот вы где, родимые! — выдохнул Бабаев.

А сбоку он нащупал то, что сапёры оставили на случай, если электрический подрыв откажет. Кузьма вспомнил, как ставили заряды. Кривошеин тогда сразу показал запасной способ подрыва — на случай, если провод перебьют.

Кузьма ещё спросил:

— А на что он, коли машинка есть?

Кривошеин усмехнулся:

— Провод — штука ненадёжная. Осколком перебьёт, пулей зацепит, и всё, хана.

Вот теперь и пригодилось.

А немцы уже осмелели. По трубе донеслись команды, торопливый скрежет.

— Торопятся, гады, — зло ухмыльнулся Кузьма. — Но ничего, сейчас будет вам остановка. Надолго…

Отступать Кузьма не собирался. Да и не смог бы уже. Правый глаз не видел ничего. Левый ещё различал пятна света где-то впереди. В груди при каждом вдохе будто вилами ворочали.

И тут Кузьма почему-то вспомнил мать. Как она в детстве мазала ему йодом разбитые коленки и ворчала:

— Хорошо, что на тебе, Кузька, всё как на собаке заживает.

Он тогда смеялся. Сейчас тоже усмехнулся под маской.

— А это уже не зарастёт, мамка, — тихо сказал он. — Ты не серчай. Здесь я останусь… может, сыщут меня потом, когда победим, а не сыщут, так знай… Кузька твой за тебя полёг… и за всех наших, и за дядьку Колю, и за бабу Дашу. Чтоб не дошли окаянные… Не дойдут!

Последние слова Кузьма уже выкрикнул — выбросил их из груди вместе с кровью. Пальцы нащупали в нише то, что оставили сапёры.

Впереди, в нескольких метрах, темноту уже полосовали лучи немецких фонариков. А Кузьма оглянулся назад, где был подвал и Дом Потапова.

— Ну, братцы, — сказал он совсем тихо, прощаясь с гарнизоном. — Бывайте.

И сделал всё так, как показывал сапёр.

Пол в подвале дрогнул от подземного взрыва. Из чёрного зева трубы выбило облако пыли. Где-то в глубине под землёй что-то долго сыпалось и оседало.

Несколько секунд никто не шевелился. И за эти мгновения стало ясно: жёлтая муть из трубы больше не идёт.

Первым снял шапку Прохоров. За ним молча потянулись остальные. Коровин перекрестился.

— Закрыл, — тихо сказал Ванька. Голос у него сел. — Всё-таки закрыл.

Все молчали. Понимали, какой ценой была подорвана труба. Её больше не было, и Кузьмы не было, а Дом стоял.

После очередной, на этот раз короткой вылазки, наша снайперская тройка возвращалась в Дом Потапова. День мы провели в укрытии, в разбитом магазине на подходах к нашему кварталу. Залегли в уцелевшем подвале, по которому уж и не понять было, какие тут продавались товары, дождались, пока сядет солнце, чтобы вернуться в Дом Потапова после долгой вылазки. Гришка и Алия изрядно вымотались, но виду не подавали, бодрились. Днем удалось немного отоспаться, но спать в подвале на чужой территории, даже и с товарищем на часах — отдых всё одно паршивый.

И вот пробирались мы в темноте, с оглядкой на каждый шорох. До лаза оставалось минут двадцать хода, когда мы услышали выстрелы.

— По нашу душу? — вполголоса спросил Гришка.

— Нет. Стреляют в стороне, — нахмурился я.

— На Дом напали, — сказала Алия. И тут же поправила себя: — Подождите. Дом левее, а эти звуки… глухие слишком. Будто из подземелья.

Я прислушался. Выстрелы и вправду доходили до нас приглушённо, без раската, каким отдаётся в городе любая пальба. Следом послышались и взрывы, скорее всего, гранат, и шлёпали они с той же глухотой. И я понял, что бой идёт в подвале Дома.

— Быстрее! — крикнул я. — За мной!

Мы передвигались короткими перебежками через развалины. Грохот боя помогал: на его фоне наши шаги тонули, так что можно было не слишком терять в скорости, но спешить в открытую всё равно было нельзя.

Дом Потапова стоял в темноте, без единого огня. Ни бегущих фигур снаружи, ни вспышек в окнах. Бой весь шёл под землёй — сомнений больше не оставалось. Они нашли трубу.

— Занимаем позиции, — говорил я быстро, не сбавляя шага. — Я справа, вдоль того завала. Алия и Гришка — левый фланг. Работаем по тем, кто у лаза снаружи. Если группу разрежут — не геройствуем, отходим. Сбор у кочегарки, мимо которой проходили час назад.