Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль

Но били не в меня, а рядом, в уже покинутый бугор, и некоторые мины можно даже было разглядеть в полёте. Грохотали разрывы.

Одна, вторая, третья — легли кучно, накрыли всю площадку. Фух… Вовремя успел уйти.

Я продолжал ползти, стал уходить низиной, забирал подальше от прежней лежки. Вот я уже на достаточном удалении от прежней позиции. Вот уже можно привстать и перебежками уходить дальше, укрываясь в зарослях в низине. Впереди показались деревянные развалины каких-то хозяйственных построек. Там, пожалуй, можно укрыться и выбрать место для наблюдения.

И тут сверху донёсся другой звук — низкий и воющий гул бомбардировщика. Самолёт шёл с запада, и поначалу я решил, что направляется он к Волге, к переправам. До меня ему дела не было.

Но над склонами звук изменился. Моторы загудели иначе, и вот самолёт лёг на боевой курс.

Я поднял голову.

Через несколько секунд послышался нарастающий свист.

— Твою ж мать!..

Первая бомба ухнула далеко впереди, там, где были наши позиции. Но даже здесь я почувствовал, как земля вздрогнула. Вторая легла ближе, и удар отдался в подошвы.

Бомбы шли по склону и дальше вниз, и на пути у них был я.

Я вскочил и рванул к старой воронке, черневшей шагах в двадцати. До неё оставалось совсем немного, когда сзади завыла падающая бомба. Я упал на землю — и вовремя. Сзади оглушительно бухнуло, и меня словно бы вмяло в грунт.

В ушах на мгновение отозвалось ударом, а потом всё словно заткнуло ватой. Сверху хлестнула земля, посыпалась за ворот, набилась в рот. Что-то тяжёлое ударило по спине, показалось, что от земли я уже не отлеплюсь, словно держит огромная рука. Я еще не понял, что меня присыпало.

Даже не смог дернуться, а потом всё погасло. Время остановилось.

Я не почувствовал, как спустя время надо мной заскребли. Не видел двоих в гражданской одежде, что выбрались из деревянных построек и заметили торчащий из земли приклад винтовки. Как они разгребли землю, выдернули меня и перевернули на спину. Не слышал, как меня трясли за плечи и хлопали по щекам, а после бросили это дело.

Один поднял мою винтовку. Потом меня подхватили под мышки и поволокли.

Только потащили меня не к нашим позициям. В другую сторону, вглубь. А на руках у них были белые повязки. Но всего этого я пока не видел.

Поселок Гумрак, госпиталь.

— Мельцер! Эй, Мельцер, живой там?

Полотняная ширма отодвинулась, и в отгороженную часть палаты просунулась круглая физиономия Штефана.

— Третьим будешь? В скат человека не хватает. А то Йозеф меня третий день в карты обирает.

Пьетро приоткрыл глаза и слабо махнул рукой на голову:

— Кружится.

— Голова у него, — сообщил Штефан кому-то в палате. — Опять голова. Слушай, Мельцер, тебя в спину продырявили, а не в башку. Что ж у тебя всё время голова?

— От тебя у кого хочешь голова заболит, — глухо отозвался Йозеф. — Оставь человека в покое. Не видишь — он тяжёлый.

— Тяжёлый тут до него лежал, — проворчал Штефан уже из-за ширмы. Голос он понизил, но настолько, чтобы слышала половина палаты, а вместе с ней и Пьетро, лежавший здесь под фамилией Мельцера. — Вот тот действительно был тяжёлый. Оберст-лейтенант. А этот что? Обычный фельдфебель. С чего ему отдельный закуток?

— С того, что доктору виднее. Сдавай, ну…

Штефан снова отошёл к дальним койкам, где Йозеф ждал возможности развлечься карточной игрой.

Сам закуток ничего необычного собой не представлял. Ширму и перегородку здесь поставили для тяжёлых раненых: меньше шума, меньше хождения вокруг, удобнее врачу наблюдать и делать перевязки. До Пьетро здесь лежал Рейнгардт, которому после тяжёлого ранения требовался покой.

Так что сама ширма стояла себе, злиться тут нечего. Другое дело — слишком уж много внимания главный врач уделял какому-то фельдфебелю. Вот это Штефан заметил. И наверняка не он один.

У дальних коек снова зашлепали по доскам карты, заговорили в несколько голосов.

Пьетро только тогда позволил себе перевести дух.

Вот так он и жил который день. Улыбайся, отмалчивайся, кивай. Роль тяжелораненого пока давалась легко, потому что почти не требовала игры: рана в спине тянула при каждом вдохе, слабость была настоящей. Но с каждым днём тело крепло, и притворяться становилось всё труднее.

Хуже всего были не расспросы. Хуже всего было слушать их смех. За ширмой лежали враги. Ночью стонали, днём резались в скат, писали домой, ругали паёк, хохотали над байками Штефана. А ему полагалось улыбаться вместе с ними. Быть своим.

Иногда мозг сам начинал прикидывать: одна граната — к печке, где обычно собирались всей палатой. Вторая — к двери. Пьетро всякий раз отгонял эту мысль. Ведь гранат или другого оружия у него все равно не было.

Ничего. Придёт день — встретимся уже не здесь. Тогда и поговорим. А пока следовало учиться и осваиваться в новой роли…

Он лежал и всё время слушал. Палата гудела с утра до отбоя, и Пьетро ловил словечки и выговор каждого.

Вот как надо, думал он то и дело. Сильнее всего его могло выдать итальянская «р». Он почти избавился от неё ещё тогда, когда играл роль Мясника, но здесь он не на час-другой, впереди ещё много дней, и права на ошибку не было. Поэтому Пьетро снова и снова беззвучно повторял услышанные фразы, прислушивался, как говорит Штефан, как проглатывает окончания Йозеф, как звучат ругательства и обычная солдатская речь.

Он почти избавился от акцента. Обычного солдата, пожалуй, уже обманул бы. Но человек с хорошим слухом всё равно заметил бы, что говорит он не совсем так, как иной уроженец Германии. На этот случай Пьетро заранее подготовил себе легенду.

Южный Тироль. Боцен. Оптант тридцать девятого года. Его семья выбрала германское гражданство и после соглашения между Берлином и Римом переселилась в рейх. Отец немец, мать итальянка. Детство прошло в смешанной семье и среди итальянской речи, поэтому немецкий он знал с малых лет, но произношение сохранило итальянский оттенок.

Такая биография сама по себе подозрений не вызывала. После Опции из Южного Тироля действительно уехали десятки тысяч человек, и уроженца Боцена в немецкой форме сейчас действительно можно было встретить.

Опасно, если попадется настоящий южнотиролец. Тот мог услышать неладное в произношении, а потом ещё спросить, в какой части Боцена он жил, из какой семьи, когда уехали, куда переселили после Опции. На таких мелочах выдуманная биография могла быстро посыпаться.

Оставалось надеяться, что среди раненых и работников госпиталя уроженцев Южного Тироля не окажется. Всё-таки это не слишком большая область.

После обеда ширма отъехала снова, и Штефан уселся прямо на край его койки с бесцеремонностью рыночного торговца.

— Слушай, Мельцер, я тут лежу и думаю. — Он сощурился. — Ты откуда родом-то? Шваб?

Слово «шваб» он выговорил с неким презрением, на какое способен только уроженец севера.

Пьетро ответил, и легенда пригодилась, сработала, вроде. Во всяком случае собеседник закивал.

— Во-он оно что. — Штефан поглядел на него с новым интересом и хлопнул себя по колену. — У нас в роте один такой был, из ваших, из переселенцев. Песни пел, заслушаешься… пока голову не оторвало. Ну, лежи, певец.

И ушёл довольный. Пьетро прикрыл глаза и полежал, не шевелясь, будто это как-то бы помогло.

А к вечеру из-за ширмы прилетело снова.

— Мельцер! А накрыло тебя где?

— Под Калачом, — отозвался Пьетро, выдержав паузу тяжелораненого.

И Пьетро понял, что теперь так будет каждый день. Сегодня — откуда родом, завтра спросят, кем был до фронта, потом в какой части служил, кто командир, где стояли до Сталинграда. Вопросы будут возникать будто просто от скуки, один за другим, сыпаться вразнобой. И каждый свой ответ придётся запоминать точно. Стоило однажды сказать иначе — и кто-нибудь обязательно заметит.

— Ясно… — протянул Штефан, и карты за ширмой снова захлопали.