Большой концерт (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Так или иначе, на Балканах появилось новое протогосударство, причем статус его монарха никого особо не волновал. Временный диктатор Кундухов, изучив опыт государственного строительства в соседней Сербии, где конституции менялись как перчатки, исполнил изящный финт ушами — босно-герцеговинская скупщина приняла настолько либеральный Основной закон Кральевства и Кнежевины, что в нем едва-едва виднелись контуры конституционной монархии. Князь-король не имел по сути никаких прав: законотворческая инициатива принадлежала единственно Скупщине, бюджетные права делили в равной мере она же и Государственный Совет во главе с Кундуховым, внешняя политика, земельная реформа, торговые проекты, самоуправление местных общин, религиозные споры — всем этим ведал Министерский Совет под контролем все того же осетина. Армией же, построенной на принципе всеобщего вооружения народа, занимался под руководством Куропаткина Военный Совет, в который вошли воеводы и харамбаши.

«В этом явно проглядывает какое-то анархическое начало, но на Балканах иначе нельзя, — думал Макгахан, прибывший в Сараево на коронацию князя-короля Александра Карагеоргиевича. — Лихо поделив полномочия, эти вооруженные до зубов парни создали нечто вроде военной демократии, прикрыв ее фиговым листком монархизма. Почему-то мне кажется, что дни сербского княжества, которое князь Милан по примеру соседей жаждет превратить в королевство, сочтены. Воеводы не простят ему лизания задницы австриякам, пока они боролись за свою свободу».

Януарий с нетерпением ждал нового акта забавного зрелища. Старый и больной Александр Карагергиевич, с трудом добравшийся до Сараево, принес вместе со Скупщиной и Советами вассальную присягу султану, поцеловав драгоценный хатт-и-шериф в присутствии улемов и посланника Константинополя. А затем отправился в дом бывшего губернатора санджака (одно из немногих приличных зданий в боснийской столице), чтобы переодеться и отправиться на коронацию в качестве Далматинского суверена. Не желая тратить время зря, журналист строчил в блокноте свои впечатления от города, совсем недавно пережившего осаду и штурм. Он не мог не отметить, что здесь царил настоящий строительный бум, везде, куда падал взор, шустрили рабочие задруги. Что удивляло — среди строителей не соблюдалась конфессиональная однородность, бок о бок работали мусульмане и христиане.

Януарий записал в своем блокноте набросок для будущей статьи для американской газеты: «Поразительное, на первый взгляд, оживление на рынке столичной недвижимости, множество закладок будущих зданий как для правительства, так и для общественных организаций, подпитывается не только репарациями от Австро-Венгрии. Сараево превращается в Мекку панславизма — деньги из Богемии, Словении и прочих западно-славянских областей потекли в новое княжество рекой. Удивительные потоки! Но еще более вдохновляющим, как мне кажется, выглядит нашествие интеллигентных австрославянских гонцов, встречаемых в Сараево с распростертыми объятиями».

Он задумался, вычеркнул последнее предложение и написал новое: «Но еще более вдохновляющим выглядит культурное нашествие чехов, поляков, словаков и даже лужицких славян из Германии. Все они видят во вчерашнем богом забытом крае опору для воплощения идей генерала Скобелева о славянском братстве. Самое поразительное, что их встречают с распростертыми объятиями, и все благодаря диктатору Кундухову, кавказцу-мусульманину (sic!) и верному соратнику Ак-паши».

Макгахан захлопнул блокнот и энергично заработал локтями, чтобы протиснуться сквозь толпу в фесках, капицах, фуражках, шляпах и даже цилиндрах — начался торжественный выход князя Александра. Он появился в королевском облачении, которое привез ему из Парижа сын Петр — в горностаевой мантии и высокой короне. Молодой князь держался рядом с отцом и откровенно флиртовал с дочерью князя Николы Черногорского, юной Зоркой, прибывшей вместе папенькой. Тот никак не мог пропустить такое событие, даже не из матримониальных видов, а из-за старательно искомых перспектив сотрудничества с новым соседом.

А вот от Сербии, ожидаемо, никого не было — над Карагеоргиевичами по-прежнему висел смертный приговор, вынесенный в Белграде.

Легитимности процессу придавала троица консулов — индифферентный и напыщенный русский, делающий хорошую мину при плохой игре австрийский и пронырливый итальянский. За ними следовали в полном составе члены Министерского и Военного советов и депутаты Скупщины. Главное место в процессии предназначалось генералу Скобелеву — он, на белом коне и с обнаженной саблей, сопровождал будущего монарха. За ним также на коне гарцевал Кундухов в турецком генеральском мундире и со знаменитым, цвета благородного порфира, пробитого пулями знаменем Белого генерала.

«Аще Бог по нас, кто на ны?» — стяг с таким лозунгом в руках мусульманина? Да еще несущего его как великую святыню? Воистину, Скобелеву удалось соорудить нечто невероятное из столь разнородных элементов, коими полнилась Босния-Герцеговина, и клеем для этой странной поделки выступила госпожа Победа!

Михаил Дмитриевич заметил Макгахана в толпе и, нисколько не смущаясь величием момента, склонился в седле и громко сказал:

— Вечером жду тебя в своих комнатах в Морич-хане.

Сараево покрылось строительными лесами, но удобные гостиницы примут постояльцев только в будущем, пока же приходилось пользоваться, чем Бог послал. Скобелев занял апартаменты в старинном караван-сарае, приведенным для коронации в божеский вид. Януарий, не получив доступа на торжественный обед в резиденции Карагеоргиевича, отлично перекусил в кафане босанским лонацем* и сармой*, лакирнул все кофе с туфахией* и отправился в хан поджидать генерала.

* * *

Лонац — рагу из мяса и овощей, сарма — разновидность долмы или голубцов, т уфахия — отваренные в сахарном сиропе яблоки с начинкой из орехов.

Скобелев появился поздно — усталый, еле волочащий ноги, но довольный. Компанию ему составлял Куропаткин, отпуск по болезни которого (хорош же отпуск у подполковника вышел!) подошел к концу, он намеревался вернуться с генералом в Россию и присоединиться к ахалтекинской экспедиции. Его место на посту военного министра займет Петр Карагеоргиевич — так было решено на Военном Совете. Если не оправдает надежд, его или прирежут, или (если повезет) выгонят из страны. У таких парней, как Любибратич или выживший после тяжелого ранения Ковачевич, не забалуешь — даже своего боевого побратима Голуба Бабича, проявившего колебания в начале войны за независимость, они недрогнувшей рукой отстранили от всех дел.

— Королевству-княжеству положено твердое основание, — удовлетворенно заявил Скобелев, тяжело опускаясь на низкие диваны. — Что думаете, Макгахан, как вам коронация?

— Бутафория!

— Не скажите! Мы сумели просунуть ногу в дверную щель, за которой прячется Большой концерт. Но пока боснийцев ожидают местечковые проблемы, и я не могу с этим ничего поделать. Поклонники Омладины* тянут сюда свои щупальца с лозунгом «сербство повсюду» — нет ничего более вздорного сегодня, чем балканский национализм. А Милан Обренович, чтобы оправдать жесткость своего правления, наоборот, раздувает. Допрыгается князюшка! Ох, допрыгается! Я сказал Кундухову, чтобы готовился к войне на восточной границе.

* * *

Омладина — союз сербской молодежи, политическая организация австросербов 1860−1870-х гг., из которой со временем возникло тайное общество «Черная рука»

Януарий потрясенно уставился на Ак-пашу: Скобелев непохож на себя прежнего, хотя, вроде, испытывал удовольствие от нормального общения, прежнего, как под Плевной. Такое ощущение, что генерал за короткое время пережил целую жизнь. Что-то в Скобелеве явно изменилось, он будто вырос, раздался в плечах в переносном смысле, и это чувствовалось. Журналист не нашелся, что ответить, что посоветовать — он видел перед собой человека, твердо стоящего на ногах и понимающего, куда следует идти, втаптывая сапогами в грязь любые проблемы. Локомотив, а не человек!