Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.
— Подползли к пятистенке. Замок там амбарный висел, здоровый. Я думал — пилить придется. А он, зараза, просто на дужке висит! Забыли закрыть! Или поленились. Пьяные же в дупель. Сняли мы замок, дверь приоткрыли… Темнота внутри, хоть глаз выколи. Пахнет мышами и сыростью.
Митька почесал нос.
— И вот тут, Андрей Петрович, началось самое веселое. Мы ж думали как: зайдем тихонько, разбудим, пальчик к губам прижмем — мол, тише, свои — и на выход. Ага, щас! Куда там! Баба — дура, — веско, с чувством произнес Митька. — Уж простите, Анна Сергеевна, если вы тут слышите, но как есть говорю. Баба — дура.
Он скривился, вспоминая.
— Захожу я первый. Нащупал на лавке кого-то. Рукой за плечо трогаю. А она как вскочит! И рот открывает, чтоб завизжать! Думала, видать, что мы насильничать пришли. Или резать. Глаза по пятаку, воздуха набрала — сейчас как сирену врубит, весь лагерь поднимет!
Я представил эту картину. Ночь, вражеское логово, секунды на счету, и пленница, готовая поднять тревогу.
— И что?
— А что я? Я ж не зверь, но жить охота! — Митька развел руками. — Я ей ладонью рот-то и заткнул. Крепко так, аж самому совестно стало. Прижал к лавке, шиплю ей в ухо: «Тихо, дурная! Свои! Мы от Потапыча! От отца твоего! Спасать пришли!» А она, холера, не верит! Брыкается, кусается! Палец мне чуть не оттяпала, стерва!
Он показал забинтованный палец.
— Фома подоспел, вторую, девку малую, перехватил, тоже рот зажал. Та хоть не кусалась, только тряслась как осиновый лист. И вот лежим мы на них, как тати ночные, и шепчем, уговариваем: «Лука Потапыч прислал… Воронов велел… Домой поедем…». Минут пять уламывали, пока до них дошло.
— Дошло? — спросил я.
— Вроде дошло. Глаза перестали пучить, кивать начали. Я руку убрал потихоньку, говорю — мол, пикнешь, всем конец. А она: «Поняла, Христом-Богом молю, ведите!». Ну, мы их в охапку, одежонку какую нашли похватали — и на выход.
— А охрана?
— А что охрана? — ухмыльнулся Савельев. — Спит охрана. Мы пока выходили, я в окно той избы глянул, где гулянка была. Лежат, голубчики, вповалку. Кто на лавке, кто под столом. Перегар такой стоит, что искру высеки — изба взорвется. Мы ушли тем же путем, через тын перемахнули, баб перетащили. Следы ветками еловыми замели, а снегопад остальное доделал.
Игнат, молчавший до этого, вдруг тихо засмеялся.
— Ты, Андрей Петрович, представь их рожи утром. Просыпаются они, голова болит, сушняк дикий. Идут проверить «товар». А замок снят. Дверь открыта. Нары пустые. И никого! Ни следов, ни шума, ни крови. Как призраки унесли.
— Они ж, поди, еще полдня и не чухнули, что пленниц нет, — добавил Фома. — Думали, сидят тихо мышки.
— Вот это и есть высший пилотаж, — сказал я, чувствуя невероятное облегчение. — То, что вы никого не убили — это лучше, чем если бы вы там всех положили.
— Почему? — не понял Митька.
— Потому что это страх, Уж. Животный, мистический страх. Если бы мы их перестреляли — это война. Понятная, кровавая. А так… Исчезли из-под носа тридцати вооруженных мужиков. Растворились. Демидов теперь спать не будет. Он будет думать, что я колдун. Или что у меня не люди, а нечистая сила.
— Колдун не колдун, а палец болит, — проворчал Митька, но глаза его смеялись. — Зубы у дочки Потапыча острые.
Я встал и налил всем еще сбитня.
— Вы сделали невероятное, мужики. Вы не просто спасли семью. Вы унизили врага так, как он этого заслуживает. Без крови, без боя, одной лишь дерзостью и мастерством. Спасибо вам.
— Рады служить, Андрей Петрович, — серьезно ответил Савельев. — А Потапыч… он теперь за вас в огонь и в воду. Я видел его глаза. Такое не забывается.
* * *
Тишина, накрывшая «Лисий хвост» после возвращения наших диверсантов, была обманчивой, звенящей, как перетянутая гитарная струна. Мы знали: это не мир, это затишье перед бурей. Павел Демидов не тот человек, который проглотит такую пилюлю. Мы не просто выкрали его козырь, мы выставили его полным идиотом, а для таких людей потеря лица страшнее потери кошелька.
Неделю мы жили, не снимая пальцев со спусковых крючков. Казаки Савельева спали в обнимку с винтовками, Игнат удвоил посты, а на вышках теперь дежурили круглосуточно, вглядываясь в снежную муть до рези в глазах.
Гром грянул ровно через семь дней, в полдень, когда низкое зимнее солнце пыталось пробиться сквозь пелену облаков.
— Едут! — крик дозорного с северной вышки разрезал морозный воздух. — Со стороны Тагила! Конные! Много!
Я выскочил из конторы, на ходу застегивая тулуп. На плацу уже царило деловитое оживление — не паника, а именно работа. Артельщики, заранее проинструктированные, уходили вглубь территории, подальше от ворот. Казаки занимали позиции на стенах частокола и в бойницах угловых башен.
Я взбежал на мостки у главных ворот. Игнат уже был там, вглядываясь в горизонт.
— Кто? — коротко спросил я.
— Сам пожаловал, — Игнат сплюнул вниз. — Павел Николаевич собственной персоной. И свита при нем знатная.
Я присмотрелся.
Всадники выезжали на открытое пространство, разворачиваясь в цепь. Три десятка. Не пьяный сброд, который сторожил Потапычеву родню, а серьезные люди. Хорошие лошади, добротные полушубки, карабины в седельных чехлах, сабли на боку. Личная гвардия хозяина Урала, его карающий кулак.
В центре, на вороном жеребце, возвышался Демидов. Даже издали было видно, как его распирает от бешенства. Он был в дорогой собольей шубе, шапке бобрового меха, но лицо его, багровое от мороза и ярости, перекосило так, что он походил на мясника перед забоем.
— Дерзкий, — оценил Савельев, поднимаясь рядом со мной. — Тридцать сабель против укрепленного лагеря… Он либо дурак, либо совсем от злости ослеп.
— Он привык, что перед ним ворота открываются сами, Ефим Григорьевич, — ответил я. — Он не воевать приехал. Он приехал карать холопов.
Всадники приблизились к воротам на полсотни шагов и остановились. Кони храпели, выпуская клубы пара. Демидов выехал вперед.
— Воронов! — его голос, усиленный эхом и ненавистью, ударил по ушам. — Выходи! Я знаю, что ты там, крыса!
Я переглянулся с Игнатом. Тот чуть заметно кивнул — наши «волки» уже заняли позиции за частоколом, взяв всадников на прицел. С флангов, из-за замаскированных бойниц, на гостей смотрели черные зрачки штуцеров. У них не было ни единого шанса. Одно мое слово — и цвет демидовской охраны ляжет в снег, превратившись в решето.
Я поднялся над частоколом, чтобы меня было видно по пояс.
— И вам доброго здоровья, Павел Николаевич! — крикнул я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально радушно и издевательски. — Какими судьбами? Чайку попить заехали, или опять овес продавать по дешевке?
Даже с такого расстояния было видно, что лицо Демидова пошло пятнами. Напоминание о его провальной экономической блокаде было ударом ниже пояса.
— Не паясничай, щенок! — взревел он, приподнимаясь в стременах. — Ты знаешь, зачем я здесь! Верни то, что украл!
Он был осторожен. Он не мог крикнуть: «Верни заложников, которых я держал в подвале!», потому что тем самым он прилюдно признался бы в уголовном преступлении. Там, за его спиной, были свидетели, да и мои люди слышали каждое слово.
— Украл? — я картинно удивился. — Помилуйте, Павел Николаевич! Мы люди честные. Чужого нам не надо, а свое мы и так возьмем. О чем речь-то? О муке? Так мы ее у ваших приказчиков честно купили, накладные имеются.
— Девку верни! — не выдержал Демидов, срываясь на визг. — Племянницу мою! Анну! Ты ее силой удерживаешь! Ты ее сманил, опоил, похитил! Я опекун! Я имею право требовать! Отдай ее, или мы разнесем твою богадельню по бревнышку!
Ах, вот оно что. Он решил разыграть карту «безутешного родственника». Юридически это было тонко — он требовал вернуть члена семьи, якобы незаконно удерживаемого злодеем. Под этим соусом он мог оправдать даже штурм.
— Анна Сергеевна здесь находится по своей доброй воле, — отрезал я, убирая улыбку. — Она свободный человек, дворянка, и сама решает, где ей жить и работать.
