Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4 (СИ) - Тарасов Ник

— Уходим! — рявкнул он своим людям.

Они уезжали. Молча, без единого выстрела.

Я посмотрел на патент в своих руках. Часики действительно тикали. И теперь их стук был слышен даже сквозь гул домны.

Глава 20

Противостояние с Демидовым и получение патента дали нам передышку, но внутри лагеря покой нам только снился. Война инженеров, о которой я думал, глядя вслед уезжающему олигарху, разгорелась не на бумаге, а в самом сердце нашего механического цеха.

Я услышал их спор еще на подходе. Голоса эхом отражались от бревенчатых стен, перекрывая даже шум работающей на холостом ходу паровой машины.

— … Да пойми ты, душа чернильная! — ревел басом Архип, перекрывая звон металла. — Лопнет твой маховик! Раскрутим эту дуру — она ж с места сорвется, разнесет все к лешему! Тут не инерция нужна, тут жила нужна! Железо! Мясо!

— Архип Игнатьевич, у вас «мясо» в голове вместо физики! — звенел в ответ голос Анны, полный того холодного, технического бешенства, которое я в ней уже видел. — Если мы просто усилим вал, мы увеличим массу, но не крутящий момент! При ударе заготовки о валки нагрузка пойдет на шатуны! Вы хотите, чтобы паровая машина встала колом⁈

Я вошел в цех. Картина была эпическая. Посреди мастерской, заваленной стружкой и обрезками металла, стояли двое. Огромный, черный от копоти Архип, похожий на разъяренного медведя, сжимал в руке здоровенный гаечный ключ, словно дубину. Напротив него, маленькая, хрупкая, в перепачканном смазкой рабочем фартуке поверх платья, стояла Анна. Она ни на шаг не отступала, тыча пальцем в разложенный на верстаке чертеж.

Вокруг них, открыв рты, стояли подмастерья и сам Раевский, который, видимо, пытался вклиниться со своими формулами, но был благополучно задавлен авторитетом кузнеца и напором «барышни-инженера».

— Что за митинг? — громко спросил я, подходя ближе. — Демидов уехал, а вы решили сами друг друга перебить?

Спорщики обернулись одновременно.

— Андрей Петрович! — рявкнул Архип, указывая ключом на чертеж так, что чуть не пробил в нем дыру. — Скажи ты ей! Она хочет маховик поставить такой, что нам под его опору фундамент отдельный лить придется! Говорит — крутить легче будет. А я говорю — вал главный надо ковать толще! В три раза толще! Иначе свернет его в штопор на первой же серьезной балке!

— Андрей! — Анна посмотрела на меня с мольбой и яростью. На ее щеке чернел мазок мазута, делая ее похожей на воинствующую амазонку индустриальной эры. — Он не понимает принцип накопления энергии! Мы не можем требовать от паровой машины мгновенного пикового усилия. Она захлебнется паром! Нам нужен буфер! Маховик раскрутится, накопит кинетическую энергию, и когда металл пойдет в вальцы, именно инерция маховика «протолкнет» его, а машина просто будет поддерживать вращение! Мы же говорили с тобой об этом! И ты сам утверждал, что без маховика никак! — Она чуть ли не пальцем ткнула меня в грудь.

Я подошел к верстаку, глядя на исчерканный карандашом ватман. Там живого места не было: линии перечеркнуты, поверх нарисованы новые, жирные, углем. Вот оно — рождение металлургии. В муках, в спорах, в грязи.

По сути, оба были правы. И оба ошибались в своей категоричности. Анна смотрела с точки зрения теоретической механики, идеальной модели. Архип — с точки зрения «сопромата на пальцах», интуитивного понимания прочности материала, который у нас, признаться, был далек от совершенства.

— Так, — я поднял руку, останавливая готовый возобновиться ор. — Тихо. Правы. Оба два.

Они уставились на меня.

— Анна права в том, что без маховика мы машину угробим, — сказал я, глядя на инженера. Она победно вскинула подбородок. — Ударная нагрузка — смерть для кривошипа. Нам нужен накопитель.

Я повернулся к кузнецу, который уже набычил шею, готовясь спорить.

— Но и Архип прав. Наше литье… скажем честно… говно наше литье. Пористое, с раковинами. Если мы сделаем тонкий вал, надеясь только на инерцию, его скрутит при первом же заклинивании.

Я взял кусок угля и прямо на верстаке, поверх их каракулей, нарисовал простую схему.

— Мы не будем выбирать. Мы сделаем и то, и другое.

— Это как? — насупился Архип. — Железа не хватит.

— Хватит. Мы возьмем маховик. Большой, как хочет Анна. Но мы не будем вешать его прямо на ось валков. Мы поставим понижающую редукцию. Маховик будет крутиться быстро — там энергии больше запасается. А через шестерни, с понижением скорости, момент пойдет на валки. Это даст нам чудовищную силу.

Я посмотрел на Анну. Ее глаза загорелись пониманием.

— Редуктор… Точно. Скорость меньше, сила больше.

— А вал, Архип, — я повернулся к кузнецу, — мы скуем. Ты возьмешь не три полосы, а пять. Сваришь их в пакет, прокуешь, перекрутишь и снова прокуешь. Сделаем его с трехкратным запасом прочности по твоему разумению. Да, он будет тяжелым. Да, ворочать его замучаемся. Но зато, когда эта дура начнет жевать металл, я хочу, чтобы дрожала земля, а не вал.

Архип почесал затылок грязной пятерней.

— Пять полос… Это ж неделю молотом стучать.

— Стучи, — кивнул я. — Людей дам в помощь. Сменных молотобойцев выделим. Но вал должен быть монолитом. Сделаешь?

Кузнец хмыкнул, прикидывая объем работы, но в глазах уже не было злости, только вызов, азарт.

— Сделаю. Куда я денусь. Только, Андрей Петрович… угля. Угля надо прорву. На такую ковку горн сутками жечь придется.

— Уголь будет. Анна, — я перевел взгляд на девушку. — Пересчитай передаточные числа под маховик с учетом понижающей передачи. И диаметр вала бери по максимуму, как Архип просит. Совместим науку с кузнечным чутьем.

— Хорошо, — она улыбнулась и кивнула, уже хватая чистый лист бумаги. Усталость с нее как рукой сняло. — Понижение один к четырем? Или к пяти?

— Считай к пяти. Нам не нужна скорость прокатки, нам нужно, чтобы рельс выходил ровным, как стрела, и плотным, как кость.

Они разошлись по углам — Архип орать на подмастерьев, раздувая горн, Анна — к столу с логарифмической линейкой. Я смотрел на них и понимал: вот она, моя настоящая армия. Не казаки с шашками, а эти двое, готовые перегрызть друг другу глотки за диаметр шестерни.

Неделя ушла на эту адскую работу. Кузница не замолкала ни на минуту. Архип, казалось, вообще не спал. Он стоял у молота, черный как негр, управляя бригадой молотобойцев, которые менялись каждые четыре часа. Грохот стоял такой, что в конторе дрожали стекла, а зубы клацали в такт ударам.

Анна с Раевским, обложившись справочниками и моими скудными воспоминаниями из будущего, высчитывали профиль зубьев для редуктора. Мы отливали их в землю, потом доводили напильниками, притирали с песком и маслом. Это была варварская технология космического века, но она работала.

Наконец, монстр был собран.

Он стоял посреди цеха, громоздкий, уродливый и прекрасный в своей грубой мощи. Огромный маховик, отлитый из чугуна, возвышался над станиной, как колесо судьбы. Валки, сияющие свежей проточкой (мы шлифовали их вручную, камнями), ждали своей первой жертвы.

— Ну, с Богом, — выдохнул я.

— Давай пар! — скомандовал Архип.

Шипение, лязг, скрип. Маховик дрогнул, неохотно провернулся раз, другой. Потом начал набирать обороты. Тяжелый, низкий гул наполнил цех. Пол под ногами завибрировал.

— Обороты рабочие! — крикнул Раевский, глядя на центробежный регулятор машины.

— Давай заготовку! — махнул я рукой.

Двое рабочих длинными клещами вытащили из печи раскаленный добела брусок металла — «блюм». Жар ударил в лицо.

Они поднесли его к валкам.

Самый страшный момент. Захватит или нет? Прожует или встанет?

Металл коснулся вращающихся валков. Скрежет, визг, искры брызнули фонтаном. Маховик, казалось, на секунду замедлился, отдавая свою накопленную ярость, но тут же, подталкиваемый паром и инерцией, провернулся дальше.

Валки вцепились в раскаленное железо. Они тянули его, плющили, сминали кристаллическую решетку, выжимая из бесформенного куска нужный нам профиль. Земля дрогнула, но вал, тот самый, скованный Архипом из пяти полос, даже не шелохнулся.