С другой стороны стана выползла длинная, еще светящаяся красным, ровная полоса металла. Не корявая поковка, а идеальный, геометрически точный профиль.
Тишина. Только шипение пара.
А потом цех взорвался криком. Я, забыв про консерватизм девятнадцатого века, сгреб Анну в охапку и поднял в воздух, как пушинку. Она, вся в саже, смеялась, размахивая исчерканным блокнотом.
Потом я подошел к остывающему прокату. Уголок. Простой стальной уголок. В моем времени он валялся бы на любой стройке в грязи. Здесь он был дороже золота. Это был скелет будущего мира.
— Получилось, — выдохнул Раевский, протирая запотевшие очки. — Андрей Петрович, мы… мы теперь можем всё.
— Нет, не всё, — покачал я головой, чувствуя, как отступает дикое напряжение. — Теперь нам нужно это железо как-то возить.
Я вышел из душного цеха на морозный воздух. Взгляд уперся в грязную дорогу, раздолбанную телегами. Весной это будет болото. Непроходимое месиво, которое сожрет любую прибыль.
Лошади не вытянут тот объем, который теперь может дать наш завод. Нам нужны тысячи пудов руды, угля, флюса. Нам нужно вывозить готовые рельсы и балки.
Зимой мы справлялись санями. А по распутице?
Идея пришла мгновенно, словно искра проскочила.
— Степан! — гаркнул я, увидев управляющего, бегущего к цеху на радостные крики.
— Андрей Петрович! Слыхал! Работает⁈
— Работает, Степан, работает. Но у нас новая беда. Логистика.
— Чего? — не понял он мудреного слова.
— Возить не на чем будет, говорю. Лошади сдохнут.
Я указал рукой в сторону леса, где просека уходила к реке.
— Мы будем строить дорогу. Но не простую.
— Мощеную? — предположил Степан.
— Железную, Степан. Железную. Узкоколейку. От цеха — прямо до тракта. Рельсы мы теперь катать умеем. Шпалы — леса вокруг завались.
Управляющий почесал нос, глядя на меня с суеверным ужасом.
— Паровоз строить будем? Как у агличан?
— Паровоз пока не потянем, — честно признался я. С котлом высокого давления пока проблемы, да и механика там сложная. — Нам пока и не надо. Сделаем конную тягу. Вагонетки на рельсах. Лошадь по рельсам утащит в пять раз больше, чем по грязи. А потом… потом и «самовар на колесах» приладим, когда время придет.
Я повернулся к цеху, где все еще праздновали победу мои инженеры.
— Зови Анну и Архипа. Пьянку отложить. У нас новый проект. Мы свяжем этот край стальными нитями, Степан. И начнем прямо сейчас, пока снег лежит. К весне как раз сделаем свою узкоколейку.
* * *
Патент с двуглавым орлом, лежавший в моем сейфе, был надежным щитом от Демидова и местных чиновников, но он не мог остановить время. Николай Павлович дал мне срок до весны. Если к этому моменту я не представлю рабочую, серийную модель полевого телеграфа, мой щит превратится в приговор.
Я сидел в конторе, вертя в руках тяжелое пресс-папье. Мысли ходили по кругу. У нас было железо. У нас был прокат. У нас были деньги. У нас даже была примитивная химия для батарей. Но у нас не было главного — мозгов.
— Андрей Петрович! — дверь распахнулась, впуская клуб пара и разрумянившегося с мороза Степана.
Управляющий не вошел — влетел, прижимая к груди пухлую кожаную сумку. Вид у него был такой, словно он выиграл в карты полгубернии.
— Почта, Андрей Петрович! Наконец-то прорвались! Обоз с Ирбита прошел, почтарь говорит — сугробы выше саней, но доставил!
Он вывалил на стол пачку писем. Конверты были разные: и плотные, казенные, и простые, и даже на оберточной бумаге, сложенные треугольником. Но их было много.
— Это что? — я подался вперед.
— Ответы! — Степан сиял. — Те самые, на наши объявления! Помните, мы писали поверенным в столицы? Опальные, разжалованные, студенты-бунтари… «Вольнонаемные специалисты», как вы велели!
Я схватил первый конверт. Штемпель Санкт-Петербурга. Почерк твердый, с нажимом, но бумага дешевая.
«Милостивый Андрей Петрович! Узнав от вашего поверенного о возможности применить свои знания в области гальванизма на практике, имею честь предложить свои услуги… Был вынужден оставить кафедру Императорского университета ввиду разногласий с попечителем о природе электрической материи…».
Я отложил письмо. Взял следующее. Москва. Бывший артиллерийский поручик, уволенный за дуэль. Пишет, что знает баллистику и механику, готов ехать хоть к черту на рога, лишь бы не гнить в долговой яме.
Еще одно. Казань. Студент-химик, отчисленный за «вольнодумство».
— Степан… — выдохнул я, перебирая конверты. — Ты понимаешь, что это?
— Понимаю, — кивнул он. — Это люди, Андрей Петрович. Много людей.
— Это не просто люди. Это наш «Генштаб». Если хотя бы половина из них доберется сюда…
Дверь снова открылась, прерывая меня. На этот раз вошла моя радистка Аня. Она выглядела встревоженной, в руке сжимала листок бумаги, исписанный точками и тире.
— Шифровка с «Глаза», — коротко бросила она, кладя листок на стол поверх писем. — Срочная.
Я мгновенно переключился. «Глаз» — наш самый дальний пост на подступах к прииску. Если они шлют срочную, значит, дела плохи. Демидов? Опять наемники?
Я пробежал глазами по расшифровке.
«Движение по тракту. Группа пеших. Пятнадцать-семнадцать человек. Идут к нам. Вооружения не видно, но одеты не по-нашему. Городские.»
Я нахмурился. Пятнадцать человек. Городские. Пешком по зимнему тракту? Это безумие. Тут волки, морозы, да и просто расстояния такие, что без саней смерть.
— Может, диверсанты? — предположил Игнат, неслышно возникший в дверях. Он всегда появлялся, когда пахло жареным. — Переоделись под бродяг, чтоб ближе подобраться?
— Многовато для диверсантов, — покачал я головой. — И идут открыто, раз «Глаз» их заметил. Диверсанты бы лесом ползли.
— Запроси уточнение, — приказал я Ане. — Пусть парни на посту остановят их. Но аккуратно. Держут на прицеле, но не стреляют. Пусть спросят, кто такие и какого лешего им надо в моих владениях.
Аня кивнула и убежала в радиорубку.
Минуты тянулись тягуче, как остывающая смола. Я барабанил пальцами по столу. Пятнадцать человек… Кто это может быть? Ревизия? Нет, те бы с помпой ехали, на тройках. Сектанты? Беглые?
Аня вернулась через десять минут. Лицо у неё было странное — смесь удивления и недоверия.
— Андрей Петрович, с «Глаза» передают… — она запнулась, глядя в листок. — Они говорят, что эти люди утверждают, будто идут к тебе. На работу. Говорят, что Воронов их сам пригласил.
Я замер. Взгляд упал на россыпь писем на столе.
— Степан, — медленно произнес я. — Когда ты отправил те, первые запросы?
— Месяц назад, Андрей Петрович. С первой оказией.
— Месяц… Письмо до столицы, там поиск, сборы, дорога сюда…
Я вскочил со стула.
— Е* твою медь! Это же они!
— Кто? — не понял Игнат.
— Инженеры! Химики! Эти сумасшедшие ученые! Не все стали писать ответы! Часть просто собрались и поехали! Пешком! Зимой!
Я представил эту картину. Полтора десятка столичных интеллигентов бредущих по уральской тайге, ведомые только надеждой на работу.
— Игнат! — гаркнул я так, что задрожали стекла. — Есаула ко мне! Срочно!
Савельев влетел через минуту, на ходу застегивая портупею.
— Беда, Андрей Петрович?
— Беда будет, если мы их заморозим! Ефим Григорьевич, бери сани! Трое розвальней, нет, четверо! Тулупы бери, запасные, все, что найдешь! Водки, горячего сбитня в термосах!
— Куда едем-то?
— На встречу! К посту «Глаз»! Там люди идут, наши люди! Головы светлые, но к тайге не привычные. Если они еще час по этому морозу пройдут — мы привезем трупы, а не инженеров! Гони во весь опор! Встретить, обогреть, налить, укутать и доставить сюда в лучшем виде! Как хрустальную вазу везти! Понял⁈
— Понял, атаман! — Савельев уже разворачивался. — Сделаем!
* * *
Час пролетел как одна секунда. Я не находил себе места, мерил шагами контору, то и дело выглядывая в окно.
