Оттепель (СИ) - Смирнов Роман

Ковальчук подошёл. Присел рядом. Молчал. Не матерился. Чумак это заметил.

— Что.

— Ничего. Трос был гнилой. Второй такой же — от третьего рейса. Проверю все.

— Проверь.

Ковальчук ушёл. Через минуту издалека снова донёсся ровный негромкий мат. Норма.

Батарея ожила в два часа дня. На этот раз прицельнее: снаряды ложились по мосту. Один попал в четырнадцатую секцию, секция разломилась, два понтона ушли вниз по течению, крутясь в водоворотах. Мост разорвался: провал в двенадцать метров. Чумак смотрел на провал и считал: секция на замену, ремонт стыка, два часа. Минус две секции: два лишних рейса.

— Ковальчук. Два рейса, срочно. Замена четырнадцатой и пятнадцатой.

— Есть.

Ковальчук ушёл к лодкам. Чумак остался у моста. Батарея смолкла: снова контрбатарейщики. Сколько у неё ещё снарядов, неизвестно. Сколько раз контрбатарейщики успеют её подавить, тоже неизвестно. Мост надо достроить до темноты: ночью по нему пойдут танки, а танки ночью по недостроенному мосту не ходят.

Чумак работал. Секция за секцией, замок за замком, трос за тросом. Руки в ссадинах, колени в синяках от ударов о понтоны, спина мокрая от воды и пота. Ковальчук работал рядом. Слов между ними не было, и не нужно: каждый знал своё. Единственным звуком был тот ровный негромкий мат. Он означал: работаем.

К восемнадцати часам мост был готов. Сорок семь секций. Чумак прошёл по нему от берега до берега. Понтоны качались под ногами, вода плескала через борта, в проходе между порогами течение гудело в тросах. Мост держался не жёсткостью, а равновесием, как держится всё, что стоит в текучей воде и не уходит на дно.

На западном берегу Дзюба удерживал плацдарм: километр по фронту, восемьсот метров в глубину. Высотка взята. Батарею, бившую по мосту, контрбатарейщики подавили окончательно: последний залп в шестнадцать двадцать, потом тишина. Потери передового отряда: двадцать семь убитых, сорок один раненый. Потери понтонной роты: четверо раненых, один утонул. Сапёр Климов. Упал с секции при обстреле, унесло течением, не нашли.

В двадцать один тридцать по мосту пошёл первый танк. Т-34, двадцать шесть тонн. Мост осел на полборта. Вода перехлестнула через понтоны. Тросы натянулись. Замки скрипнули.

Чумак стоял на западном берегу и смотрел, как танк идёт по его мосту. Руки висели вдоль тела, в ссадинах, пахли железом. За танком, в сорока метрах, второй. За вторым третий. Мост оседал и поднимался, оседал и поднимался, и в этом ритме — тяжесть, подъём, тяжесть, подъём — было дыхание. Мост дышал. Ковальчук стоял рядом и молчал.

Глава 26

Расчет

Майор Лазарев приехал на наблюдательный пункт в три часа ночи, за три часа до начала. НП был старый, оборудованный ещё в апреле: блиндаж в три наката на обратном скате высоты, стереотруба, два телефона, планшет с огневыми под целлулоидом. С высоты в светлеющих сумерках был виден Днепр, узкий здесь, у Шклова, метров восемьдесят, не больше, и за Днепром немецкий берег. Выступ. Его держали полгода. Сегодня его предстояло убрать.

Лазарев командовал артиллерийской группой участка. Под ним было то, что свозили сюда с зимы, по ночам, не зажигая фар: корпусные пушки, гаубичные дивизионы, две батареи Б-4, тех самых, двухсотмиллиметровых, на гусеничных лафетах, которые тащат тракторами и которые кладут снаряд в дот, как камень в колодец. За рощей, отдельно, под сетями, стояли машины гвардейского миномётного дивизиона. «Катюши». Под Оршей они стреляли ещё в сорок первом. Теперь их было больше, и стреляли они не для того, чтобы напугать.

Огневой план Лазарев знал наизусть, но смотрел на планшет всё равно. Это была привычка, а привычка держит руки, когда голова устаёт. У орудия расчёт: четверо или шестеро человек, подносящий, заряжающий, наводчик. На планшете расчёт был другой: сколько снарядов на гектар, на сколько минут, с каким переносом, чтобы к тому часу, когда стрелки полезут в воду, на той стороне не осталось целой батареи, живого пулемёта, неподавленного дота. Это Лазарев считал сам и сам перепроверял по три раза.

Ночь он провёл над планшетом. Засечки шли весь июнь. Каждый дот, каждая батарея, каждый наблюдательный пункт ложились на карту числом, и к этой ночи чисел набралось столько, что план в трёх экземплярах занимал восемь страниц убористой таблицы. Каждое число под целлулоидом стоило кому-то месяца работы. Корректировщики лежали в боевом охранении и записывали вспышки по ночам. Звукометрическая батарея ловила немецкие выстрелы на ленту и выводила позицию по разнице приходов. Кое-что приносила разведка, и за эти привязки в поиске платили людьми. Лазарев свёл всё в одну таблицу и сейчас читал её в последний раз, перед тем как пустить в дело. Лазарев не доверял ни одной строке, которую не проверил дважды. В третьем часу он нашёл ошибку: на участке гаубичного дивизиона перенос стоял на минуту раньше, чем выходила пехота, и эта минута означала, что вал уйдёт вперёд и оставит немца поднять голову как раз тогда, когда стрелок встанет в рост. Одна минута на бумаге. На той стороне реки она стоила бы взвода. Лазарев вычеркнул, пересчитал, вписал заново и пустил поправку по телефону на дивизион, и заставил начальника штаба повторить её обратно слово в слово. Потом сверял восьмую страницу, пока не позвонили и не сверили время. До начала оставалось пятнадцать минут. Он прошёл стереотрубой по немецкому берегу в последний раз. Берег молчал, спал, не знал. Над водой лежала полоса тумана, и в тумане ничего не было видно, но Лазарев смотрел не на туман. Он смотрел на точки, которых глазом было не различить, а на планшете против каждой стояло число.

В шесть ноль-ноль он снял трубку и сказал в неё одно слово.

— Группа. По плану. Огонь.

Слово ушло по проводам на батареи, и через две секунды, столько шло до дальних, земля за спиной поднялась звуком. Не выстрел, не залп. Сплошное, без промежутков, как будто небо повели по железному листу. Лазарев стоял у стереотрубы и смотрел, как немецкий берег, только что бывший полосой тумана, становится полосой земли, поднятой в воздух. Воздух дрожал, в блиндаже сыпалась с наката земля, и стереотруба мелко тряслась в руках, и приходилось ждать промежутка между дрожью, чтобы что-то разглядеть. На батареях в эту минуту работали в полный рост, не пригибаясь: немцу было нечем ответить, его прижали первым же переносом, и расчёты подавали и заряжали в том темпе, какой Лазарев заложил в план ночью, ствол за стволом, без пауз, пока подносчики не начинали падать от веса ящиков. Первые двадцать минут группа работала по переднему краю: траншеи, пулемётные гнёзда, наблюдательные пункты, всё засечённое. Телефон у локтя докладывал коротко, цифрами.

— Цель сорок. Накрыта.

— Цель сорок один. Накрыта.

— Третий дивизион. Орудие два, осечка, выбыло. Стреляем тремя.

— Принял, — сказал Лазарев. — План держать тремя. Норму добрать соседним.

Он отмечал на планшете и говорил перенос ровным голосом, без нажима. Одно орудие из ста плана не меняло: Лазарев и считал не на сто орудий, которые есть, а на девяносто, которые доживут до конца подготовки.

Контрбатарейная группа работала отдельно, своим планом. Немецкие батареи отозвались на десятой минуте, как Лазарев и считал. Не сразу: сначала они пережидали, надеясь, что это налёт, а не подготовка. Когда поняли, что подготовка, открыли огонь, и тогда их засекли по вспышкам и накрыли. Одна батарея за рекой держалась дольше других: меняла позицию после каждой серии, била с трёх точек по очереди, себя нащупать не давала. Звукометристы вели её сорок минут, считали по разнице приходов, и когда дали засечку, по ней отработал гаубичный дивизион, не по площади, а узко, в точку. Телефон сказал: «Та, что кочевала, замолчала.» Лазарев пометил время и больше о ней не думал. Дуэль шла недолго. У немцев было меньше стволов и меньше снарядов, и они это знали, и берегли и то и другое, и замолкали раньше, чем их подавляли совсем. Лазарев видел это по докладам и не радовался.