Оттепель (СИ) - Смирнов Роман

Дот на высоте сто двенадцать стоял отдельной строкой. Его засекли ещё в мае: бетонный, в две амбразуры, фронтальным огнём не берущийся. По нему работала одна Б-4. Лазарев слышал её в общем гуле, у двухсотмиллиметровой свой голос, редкий и тяжёлый, как удары в дверь. Считал про себя: третий, четвёртый. На шестом телефон сказал:

— Сто двенадцать молчит. Амбразуры сели.

Лазарев отметил время и перенёс батарею на следующую строку. На той стороне в эту минуту дот переставал существовать. Стрелки, которые через час пойдут мимо него, об этом не знали и не узнают.

В шесть сорок группа дала перенос на всю глубину сразу, и в этот разрыв, в полминуты тишины, ударил гвардейский дивизион. «Катюши» сработали один раз, по площади за вторым немецким рубежом, где в балках стояли резервы. Один залп. Над рощей встал бурый дым, машины тут же снялись и ушли в тыл по готовому маршруту, и на их месте осталась примятая трава и горелый запах. Лазарев не любил их за неточность и уважал за то, что после них на площади не оставалось ничего, что могло бы собраться и контратаковать. После залпа группа вернулась к плану.

Стрелки пошли в семь.

С НП их было видно плохо: далеко, левее, на участке триста двенадцатого полка, тёмные точки в светлой воде, лодки, понтоны, фигуры по грудь в реке. Лазарев на них почти не смотрел. Его дело было не в них, а перед ними. Огонь группы шёл валом: полоса разрывов в трёхстах метрах впереди пехоты, и каждые четыре минуты перенос на сто метров глубже, и пехота шла за этой полосой, держась на дистанции, на которой свой осколок уже не достаёт, а немец ещё не поднял головы. Триста метров. Ближе своя сталь достаёт своих, дальше немец успевает выйти из щели к пулемёту; в этом коридоре человек шёл живым. Вал держали по часам. Один раз пехота отстала, не вышла к рубежу в срок, и Лазарев задержал перенос на две минуты, удержал стену огня на месте, пока стрелки подтянутся: вал, ушедший без пехоты, это перепаханная земля, по которой немец потом стреляет в спокойную спину. Расчёт был простой — железо впереди, человек по тому, что железо уже сделало.

Стрелок шёл по берегу и думал, что прошёл сам. Он не видел, что дот над ним молчит: час назад его накрыла Б-4. Видеть это было не его дело. Это было дело Лазарева, и Лазарев его делал.

В восемь сорок передовой НП доложил странное. Немецкий передний край молчал, и молчал не от огня: он был пуст. Окопы второй линии тоже. Засечённые батареи, которые ещё не подавили, замолчали все разом, сами.

— Подтвердите, — сказал Лазарев в телефон.

— Подтверждаю. Противник снимается. Не бежит, уходит организованно, с темпа. По дорогам в тыл. Бросает то, что не увезти.

Лазарев постоял у стереотрубы, глядя на берег, с которого уходил противник. Выступ они штурмом не возьмут: штурмовать уже нечего. Немец не стал держать мешок. Он начал отход в ту минуту, когда понял, что фланги вскрыты, и теперь уходил под огнём, и единственное, что Лазарев ещё мог ему сделать, было догнать его огнём на дорогах.

Это была другая стрельба, без плана, по докладам наблюдателей и разведки. Колонна на просёлке у Копыси: туда. Скопление у переправы через ручей: туда. Наблюдатель с передового НП правил голосом, по разрывам: «Перелёт двести, лево ноль-пять. Ещё. Накрыли, головная горит, колонна встала.» Лазарев переносил на хвост, чтобы встало и то, что ещё могло двигаться. Снарядов уходило много, и Лазарев их не жалел: снаряд, легший в уходящую колонну, это рота, которая не встанет на новой линии через три дня. Считать это было его работой. Он считал и тогда, когда считать было уже не по плану, а по живой карте, которая менялась каждые десять минут, и за этой картой надо было успевать карандашом и голосом, не сбиваясь: сбившийся артиллерист кладёт снаряды или в пустое поле, или в своих.

В десять через боевые порядки группы прошла на запад подвижная группа. Танки, мотопехота на грузовиках, артиллерия на мехтяге. Нечаев. Двадцать девятая. Шла к Шклову, перехватывать дорогу, по которой уходил немец, замыкать то, что ещё можно замкнуть. Лазарев проводил её взглядом и вернулся к планшету. Он дал на дивизионы рубежи заградительного огня перед фронтом подвижной группы, чтобы немец, который попробует развернуться и встретить Нечаева, встретил сначала железо. Группа на двадцать минут смолкла, пропуская колонну через свои позиции. Танки шли впритык, в пыли, гусеницы рвали ту же землю, по которой утром клали снаряды, и расчёты молча провожали их глазами.

К полудню группа перенесла огонь так далеко на запад, что часть батарей уже не доставала, и их начали сниматься и перекатывать вперёд, через наведённые мосты, по плану, который Лазарев тоже считал ночами. Перекат шёл медленно, тяжело. Б-4 тащили тракторами по колеям, разбитым за утро, и одну машину развернуло на спуске и едва не положило в кювет, и тягач рвал её обратно полчаса, и расчёты толкали станины плечами, кидали под колёса жерди и шинели, и всё равно выходило по полкилометра в час, и кто-то наверху уже торопил по телефону, и Лазарев не торопился. Группа без двух стволов на новом рубеже завтра считалась бы по другому, худшему счёту.

К вечеру стрельбы почти не было. Передний край ушёл за горизонт. Группа стояла на старых позициях, ждала команды на перекат, и расчёты сидели у орудий на ящиках, и кто-то спал прямо на станине: после двенадцати часов у орудия человек спит где стоит. Стволы остыли. Лазарев прошёл по батарее. Краска на стволах кое-где сошла, выгорела от своего огня. У одной Б-4 расчёт молча менял что-то в затворе, руки знали сами, и никто не поднял головы, когда майор прошёл мимо: после такого дня в человеке не остаётся ничего, кроме желания, чтобы его оставили сидеть. Никто не считал, сколько сегодня сделано. Считать было дело Лазарева, и он уже подвёл итог: норму снарядов группа выбрала, и сверх; выступ, который держали полгода, перестал быть выступом за один день; своих в группе один раненый, осколком, на перекате, не от немца, от спешки.

Лазарев остановился у крайнего орудия. Наводчик, мальчишка лет двадцати, спал сидя, привалившись щекой к щиту, и пальцы во сне всё ещё лежали на маховике, как лежали двенадцать часов подряд. В стороне стреляные гильзы свалили в длинный вал, выше человека, и в сумерках латунь тускло отсвечивала, будто сюда ссыпали весь день целиком.

Лазарев сел на ящик рядом с уснувшим наводчиком, не разбудив его, и достал планшет. План на завтра был расчерчен наполовину: новая линия, новые точки, те же цифры. Он снял целлулоид, взял карандаш и стал считать. От того, верно ли он сегодня посчитает, завтра зависело, сколько человек пройдёт по сделанному железом — и сколько не пройдёт.

Это и был расчёт.

Глава 27

Нойман услышал артподготовку в шесть ноль две, на две минуты позже, чем она началась: звук от Днепра до его КП шёл через четыре километра леса и болота, и лес гасил низкие частоты, оставляя только треск, похожий на далёкую грозу. Но это была не гроза. Грозы не начинаются ровно в шесть и не бьют сорок минут подряд.

Он сидел в штабном блиндаже сто шестьдесят седьмой пехотной дивизии, которую принял в марте, и первое, что сделал, услышав грохот, достал из кармана кителя жестяную кружку. Помятую, с царапиной на ручке, с несмываемым пятном ржавчины на дне. Кружка была с того плацдарма на Днепре, из блиндажа, где Нойман провёл сто сорок девять дней прошлой осенью и зимой. Он носил её с декабря. Не талисман, привычка: казённые кружки тонкие, обжигали пальцы, а эта толстая, жестяная, и чай в ней остывал медленнее. Налил воды из фляги. Пил стоя, глядя на карту, и артподготовка за стенами шла своим чередом, и земля под сапогами вздрагивала от далёких ударов.

Сто шестьдесят седьмая стояла в центре выступа, между сто девяносто седьмой на правом фланге и двести четырнадцатой на левом. Центр смотрел фронтом на восток, на русские позиции за Днепром. Удар по всей военной логике должен прийтись по флангам, чтобы срезать выступ у основания. Тогда сто шестьдесят седьмая окажется в мешке, и выход останется один: назад, через основание, пока оно не перекрыто.