— Не знаю, возможно, вы и правы, — с сомнением произнес Рохлин, — чувствуется в ваших правах определенный опыт…
— Дорогой папочка, — встряла в наш разговор Лилия, — вы, мужчины, можете дискутировать тут хоть до посинения, а я беру госпожу Тамару и сына ее Игоря и отправляюсь в Тридесятое царство. Болезнь у мальчика тяжелая и крайне запущенная, но, как говорят некоторые наши общие знакомые, нет таких трудностей, которые не могли бы преодолеть настоящие большевики. Сначала консилиум, потом лечить, лечить и еще раз лечить, что мы делать любим и умеем. Ну я пошла…
Хлоп! — и все трое исчезли.
Генерал с чувством некоторого обалдения посмотрел на пустое место, где только что стояли его жена и сын, и спросил:
— А кто она такая, эта госпожа Лилия, за исключением того, что она ваша приемная дочь? Ни за что не поверю, что это на самом деле маленькая девочка, какой она хочет казаться перед несведущими людьми.
— На самом деле, — сказал я, — Лилия — это олимпийская богиня, дочь Афродиты-Венеры, у нас не известная, потому что ей всего-то тысяча лет. От рождения ей было предназначено стать смотрительницей первых подростковых любовей, чтобы молодые дураки и дурочки из-за этого мимолетного чувства не топились в омутах, не вешались, не пили яд и не устраивали смертельных поединков. Сама она любит повторять, что трагедия Ромео и Джульетты — ее недоработка. Однако настоящий талант у моей приемной дочери оказался к медицине, но на Истинном Олимпе Асклепий и его семейка постоянно пеняли Лилии за нарушение их семейной монополии. Они, значит, лечили своих клиентов плохо и дорого, чтобы те приходили к ним еще и еще, а моя приемная дочь целила хорошо, потому что не хотела два раза видеть одного и того же пациента по одному и тому же поводу, и при этом вообще бесплатно. Истинная богиня, что с нее возьмешь.
— Знакомая картина, — хмыкнул генерал и спросил: — Но только еcли Лилия истинная богиня, тогда что насчет Асклепия?
— Это мещанин, своим искусством достигший божественности, но так и не оставивший прежних привычек, — ответил я. — Талант и подлость натуры, бывает, сочетаются довольно неплохо. Впрочем, талант к подлости еще хуже. Там у вас таких превеликое множество, и все они на виду.
— Бывали в наших краях? — спросил Рохлин.
— Больше того, — хмыкнул я. — Я у вас жил все тридцать пять лет своей первой жизни, с восемьдесят первого по две тысячи шестнадцатый. Там моя родина, и любого, кто хотя бы попробует причинить ей зло, я тут же выверну наизнанку — хоть с помощью своих армий, хоть собственными руками.
— Первой жизни? — удивился генерал. — А сейчас у вас что, вторая жизнь?
— Угу, Лев Яковлевич, — буркнул я, — вторая. Первая закончилась, когда капитан сил специального назначения Главного разведывательного управления генерального штаба вместе со своей группой из восьми бойцов-контрактников и священника-инквизитора в ходе выполнения очень необычного и опасного задания командования загремел в другой мир, как тогда казалось, без права возвращения. Нашей задачей было настигнуть и уничтожить руководящую головку сатанинской секты, за которой тянулся длинный и кровавый шлейф самых тяжких преступлений. При этом до нас о них обломали зубы смежники из других силовых ведомств, и тогда мне сказали: «Если не ты, Серегин, то кто же?». Приказы в армии не обсуждают, а выполняют, поэтому мы все сделали так, будто охотились за каким-то бородатым отморозком с еще афганским бэкграундом. Банду мы расколошматили, не понеся потерь, ибо вояки из сектантов были откровенно никакие, и даже почти догнали их лидера, но тут выяснилось, что это уже не человек, а самая настоящая нечистая тварь. Спасая свою шкуру, или что там есть у подобных перерожденцев, это существо, достигнув подходящего места, катапультировалось в другой мир, где обитало родственное ему порождение Сатаны, и по неопытности прихватило с собой свою погибель — то есть мою группу и еще нескольких гражданских, случайно оказавшихся в шаговой доступности. Отец Александр, наш инквизитор, прибил порождение зла уже по ту сторону границы между мирами, и с этого момента у всех у нас началась вторая жизнь, потому что возврата в прежнюю уже не было.
— Да, — задумчиво произнес Рохлин, — хоть история и невероятная, но раз уж я стою здесь перед вами, вполне правдоподобная. Бывает в нашем военном деле так, что туда пойдешь, обратно не вернешься.
— То есть тогда я, наивный, думал, что так или иначе сумею вырваться из этой ловушки, вернуться и доложить командованию, потому что спецназ не знает слова «невозможно», — продолжил я повествование. — У меня и мысли не было осесть в том мире и слиться с аборигенами. Однако, забегая вперед, скажу, что впоследствии выяснилось, что для одиночки или даже небольшого компактного отряда задача прорваться через несколько десятков слоев Мироздания является невыполнимой и прямо самоубийственной. И почти сразу после первых побед над сложившимися обстоятельствами и местными негодяями будущий Патрон начал потихоньку подкармливать меня разными ништяками, чтобы я не выглядел на местном фоне совсем уж аутсайдером. То соотечественников из параллельной России подбросит при боевом летательном корабле-штурмоносце типа «Богатырь». То вдруг на берегу местного внутреннего моря случайно найдется выброшенный на отмель покинутый командой контейнеровоз из тоже параллельной, но другой России, где под ворохом всякого барахла спрятаны контейнеры с оборудованием для глубинного бурения примерно так на легкопехотную дивизию. То еще из одного мира прямо нам на голову сваливается рота курсантов выпускного курса советского егерского училища, горячих, с пылу с жару, прямо с предвыпускной практики…
— На самом деле, Батя, — задумчиво произнесла Кобра, — самым первым подарком нам была Птица вместе с ее гавриками. Это они заставили нас собраться и мобилизоваться, потому что спецназ не только не знает слова «невозможно», но и не бросает в беде гражданских. И только потом выяснилось, что каждый из них, даже Танцор — это отдельный компонент общей мозаики, без которого картина была бы неполной.
— Ты, как всегда, права, — кивнул я, — просто Птица с ее гавриками — они для нас как воздух, потому что в нашей второй жизни они были всегда, так что я о них немного подзабыл. Впрочем, гаврики уже не гаврики, а юноши и девушки, и сама Птица, кажется, остепенилась и показывает все намерения к тому, чтобы свить семейное гнездо.
— Постойте, — сказал Лев Рохлин, — вы своими воспоминаниями о былых славных денечках меня совсем запутали. Скажите, кто такие Птица и ее гаврики?
— Птица — это наш невооруженный боец женского пола, в миру кружковод-организатор детского лагеря отдыха Анна Сергеевна Струмилина, — пояснила Кобра. — Пошла вместе с детишками предподросткового возраста, то есть теми самыми гавриками, погулять по горам и нечаянно влипла в нашу историю. Птица и в первой жизни очень хорошо понимала людей, особенно детей, а в новом страшном мире выяснилось, что в нашей команде появилась самая настоящая богиня Разума. Если какой-то хороший человек внутри себя заплутает в трех соснах или вообще забредет в темный лес, то боец Птица поможет ему выбраться на прямую дорогу. А еще, поскольку у нее с Батей одинаковые отчества, большое количество людей считают ее любимой сестрой нашего командира.
— Птица мне сестра по всему, кроме крови, — ответил я. — И тебе, кстати, тоже.
— А я от такого почетно родства не отказываюсь, — хмыкнула Кобра. — И Анастасия, кстати, тоже. И только своим гаврикам, которых в последнее время развелось просто невиданное количество, она приходится кем-то вроде второй матери.
— Так, — остановил я разговор, — мы совсем запутали нашего пока еще гостя, а это нехорошо. Будем надеяться, что профессиональные таланты Птицы ему окажутся без надобности. Лев Яковлевич, вы как себя ощущаете после смены часовых поясов? Там, у вас, была полночь, а тут у нас трудовой день в разгаре, наполненный работой и боевой учебой. Быть может, попросить Михаила Александровича проводить вас в гостевую каюту, где после всех сегодняшних треволнений вы сможете как следует выспаться?
