Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит"

— И какой в этом интерес?

— Немцы-то не навсегда, ты же сам говорил, что полгода и фьюить, — Белаш взмахнул рукой, показывая, как именно немцы «фьюить». — А мы броневики обратно соберем.

Что-то я сомневался, что такой фокус у нас выгорит, но как иначе спрятать две здоровенные бронедуры, не представлял. Это же не пулемет, который можно закопать на огороде и даже не ящик с золотом и валютой.

Но проблемы, как известно, следует решать по мере поступления. Броневики отставили в сторону, занялись блиндированными платформами. Ничего особенного — одна, судя по надписям на немецком, трофейная, в броневых листах на заклепках, вторая самоделка. Из шпал сложена «избушка», поверх обшитая котельным железом. Обе открыты сверху, обе имеют площадки под орудия — вот мы и придумывали, что туда взгромоздить. Сошлись на французских Шнайдер-Крезо, взятых в Мелитополе — они потяжелее, пусть их железный паровоз таскает, а не лошади.

Туда же решили впихнуть по два «максима» на площадку, на том и завершили. Коли мы еще где броневагон или два добудем, а еще лучше, бронепаровоз — соберем настоящий бронепоезд, а пока так.

— Мы тут еще… — начал извиняющимся тоном Трофим, когда разобрались с поездом Предволсовета.

Первым делом я заподозрил, что на меня сейчас свалится очередная громадная каркалыга — нечто внушительное, но бесполезное и сложное в обслуживании, но в этот раз действительность меня пощадила.

— Офицерика мелитопольского привезли.

— Кого?

— Что склады охранял.

— Так что ж молчите, давайте его сюда!

Подпоручик Нижняковский явился по всей форме — перепоясанный желтыми ремнями, с револьвером в кобуре, при шашке и даже с уставным свистком в специальном карманчике на портупее. Но без погон и кокарды.

Он щелкнул каблуками, кивнул всем сразу и Татьяне персонально, размотал башлык и аккуратно повесил в угол папаху и офицерскую шинель. Ну точно — почти мальчик, лет девятнадцать, а то и восемнадцать, даже усы бреет, поскольку не очень растут.

— Могу я видеть председателя Совета Махно?

— Это я, — поднялся из-за стола, протягивая ладонь.

— Как же, как же, помню, особо уполномоченный Михненко, — сощурил он левый глаз, — так и думал! Меня Юрием зовут.

— А по батюшке?

— Владимировичем, но это лишнее.

— Украинською розмовляете?

— Так, але бильше росийською.

— Вот и отлично.

Подпоручика определили в помощь Савве — начальником милиции в Пологи. Там движуха, там нужен человек, который не дрогнет и при необходимости сможет изобразить хоть красного, хоть белого, хоть самостийника.

Мы же закончили втаскивать орудия на платформы, и личный поезд повез меня на север, на станцию Лозовая, по вызову Артема. Нет, не только меня — там планировалось расширенное совещание комсостава (хоть таких терминов в Красной гвардии пока не водилось, кругом голимая партизанщина) Южного революционного фронта по борьбе с контрреволюцией. Совещание, разумеется, тоже революционное, и речи революционное руководство будет держать непременно революционные. От неумеренного употребления где надо и где не надо этого слова, как и его антонима, меня уже потряхивало, да что поделать — такие времена.

Ехали мы при полном параде — двести человек при пяти «люйсах». С пулеметов под руководством Крата и Вертельника ободрали кожуха, присобачили сошки и плечевые ремни, чтобы можно было носить на манер винтовки. Очень кстати подоспела вторая партия заказа с завода ДюКо — почти полсотни дисков, и все номера пулеметных расчетов получили по два запасных, для которых пошили крепкие холщовые сумки.

Конечно, ехать малой группой, без охраны, быстрее и проще, но, во-первых, пусть видят, с кем имеют дело. А во-вторых, водилась за большевиками малоприятная привычка считать союзниками только тех, кто беспрекословно выполнял их указания. А вот если кто при совпадении генеральных целей позволял себе колебания в частностях или, паче чаяния, вел сколько-нибудь самостоятельную политику, с такими товарищи из РСДРП (б) предпочитали решительно размежевываться.

Вплоть до расстрела.

Артем вряд ли такую подлянку выкинет, но он же там не один будет, тот же Антонов-Овсеенко, который временных арестовал, а ныне фронтом командует — чего от него ждать, пока неизвестно. Лучше уж с охраной.

Февраль 1918, Лозовая

Пассажирское здание при занятии станции «колонной товарища Егорова» пострадало меньше, чем от нынешнего совещания. Месяц назад гайдамаки просто сдернули, не приняв боя, а ныне товарищи главные большевики, левые эсеры и сопровождающие их лица вокзальчик прямо-таки загадили.

В залах, как тогда, в Юзовке, толклось слишком много народу: солдаты, красногвардейцы, революционные казаки и не менее, а даже более революционные матросы. Съехавшиеся командиры засели на втором этаже, в кабинете временно выселенного начальника станции, а оставленные без отеческого попечения революционные массы лузгали семечки, курили, плевались, бросали шелуху и окурки на пол, а также не вытирали обувь при входе. Итог — ноги по щиколотку вязли в дикой смеси грязи и мусора.

— Сидор, распорядись, чтобы наши разместились отдельно и хоть там наведите порядок.

— Зробимо, батьку.

— Ну а дальше сам знаешь.

— Ага, с Голиком та Задовым.

Наша разведка-контрразведка имела задачу наладить контакты и связи, а также поводить жалом на предмет водителей, механиков и прочих полезных для будущего автоотряда специалистов. Вдруг кто захочет сменить неверную судьбу красногвардейца на жизнь в Гуляй-Поле?

Наверху мы с Белашом тихонько проникли в дверь кабинета и устроились в уголке, удостоившись кивка Артема, немедленно склонившегося к уху тонколицего длинноволосого очкарика с редкими, почти незаметными усами — Антонову-Овсеенко.

Он оглядел на нас с любопытством, впрочем, тут же повернулся к занимавшей половину стены карте железных дорог Российской империи. Именно по ней докладывал оперативную обстановку невысокий человек во френче, с гладким лицом, которое украшали нос-уточка и залихватские усы. Судя по выправке и манере речи — очевидно из бывших офицеров, не иначе, как сам Муравьев, только что взявший Киев и теперь излагавший план завершения кампании против Донской области.

Понемногу определились и другие участники: товарищи Сиверс, Саблин, Берзин и Егоров. Неизвестными оставались мрачный матрос, увешанный оружием, и резковатый молодой человек с растрепанными волосами, которого, в конце концов, поименовали «товарищ Кривошлыков». Всем лет по двадцать-двадцать семь, все в силу возраста смотрели в рот старшим — Антонову, Муравьеву и Сергееву, которым тридцать пять-тридцать семь.

Я слушал вполуха, вспоминая, что знал об этих людях и с каждой секундой внутри рос дискомфорт: если Шолохов в «Тихом Доне» не приврал, то Кривошлыкова повесят. С остальными ничуть не лучше: Муравьева расстреляют за мятеж, Сиверс погибнет в бою, Сергеев — в подозрительной аварии. Саблина, Антонова и Берзина перемелют жернова Большого Террора в тридцатые годы. Только с Егоровым и матросом неясно, но общая статистика не в их пользу.

И от понимания, что все эти молодые (как минимум с точки зрения моих лет в прошлой жизни), энергичные, убежденные люди своей смертью не умрут, меня накрыло ощущение, что я сижу в мертвецкой.

С трудом дождался окончания доклада и пробился к графину, хлебнуть водички, где меня ухватил Артем.

— Вот, Штык, — обратился к Антонову Сергеев, — это тот самый товарищ Махно, про которого я рассказывал.

— Наслышан, наслышан, — доброжелательно тряхнул мне руку комфронта. — Это же ваша идея Приазовской республики?

— Не только идея, они уже приняли постановление и республику объявили.

— Прямо поветрие какое-то, — улыбнулся Антонов. — В Крыму республика, в Белоруссии республика, в остзейских губерниях два герцогства.

Ну что же, значит, не мы одни такие умные, на текущем этапе выгоднее мелкими независимыми государствами. Потом-то они так или иначе сольются в большие, вопрос лишь в том, как именно.