Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей

Я отвёл Настю к матери, поклонился и пошёл к столам с лимонадом, потому что после контрданса в июне пить хочется, как после обхода.

И тут дорогу мне заступил лакей.

— Прошу прощения, сударь.

Я поднял глаза от подноса и сперва увидел ливрею. Не дворцовую. Тёмно-зелёную, с чужим галуном, из тех, в каких вельможи вывозят собственную прислугу. Такие стояли нынче у многих карет.

А потом я увидел человека, и в голове разом всё сложилось.

Я узнал его, хоть и не видел никогда.

Лакей стоял слишком прямо. Не вытянувшись, как тянутся слуги, а так, как стоят люди, привыкшие, что тянутся перед ними. Он глядел мне в глаза, ровно и спокойно, а слуге глядеть в глаза гостю нельзя, это вбито в них с детства. Лет ему было около пятидесяти, и был он сух, как жердь.

И руки. Поднос он держал так, что я видел его пальцы. У лакеев ладонь набита подносом и дверцей, а тут ладонь была гладкая, зато на среднем пальце правой руки сидела твёрдая чернильная мозоль, какую я видел у Штосса, у Порфирия Саввича и у всякого человека, который пишет по многу часов в день.

Сухой, лет пятидесяти. Стоит не по-лакейски. Говорит, как я теперь слышу, чисто.

— Слушаю, — сказал я.

— Мой господин желает видеть господина Салтыкова, — проговорил лакей, и выговор у него был чистый, ровный, как у приказчика из хорошей лавки. Слово в слово, как рассказывал Капитон. — Нынче же. Здесь недалеко, в парке у павильона. Он ждёт.

Три приметы совпали. Четвёртая договаривала сама.

Передо мной, с подносом в руках, в чужой ливрее, стоял человек в сером кафтане. Тот, что ходил вдоль забора перед пожаром. Тот, что покупал Капитона у кабака и давал ему указания. Тот, за кем Ртищев просидел два воскресенья в трактире.

Он не прятался. Он пришёл сам, сюда, в Павловск, и стоял передо мной в трёх шагах от всей императорской фамилии.

А это означало ровно одно. Его господин, тот самый, что сидит над Красовским и Функом и терпеливо ждёт прибыли, находился сейчас здесь, в этом парке. И звал меня к себе.

— Ведите, — сказал я.

Глава 19

Вели меня от огней в темноту.

Лакей с фонарём шёл впереди, не оборачиваясь и не проверяя, иду ли я следом. Он знал, что иду. Музыка за спиной делалась тише, иллюминация осталась за поворотом аллеи, и скоро от всего праздника при мне остался один этот фонарь да гравий под ногами.

Я шёл и считал. Два поворота. Три тёмные фигуры вдоль дорожки, стоящие слишком ровно для гуляющих. Одна у мостика. Меня не просто вели, мне показывали.

Глядите, мол, господин лекарь, вот сколько у нас рук даже здесь, в трёх шагах от гренадеров и всей императорской фамилии! Приглашение было переговорами и демонстрацией разом, и я это понял сразу.

Павильон стоял у самой воды, белый, с колоннами, и в нём не горело ни одной свечи. Человек сидел в глубине, в кресле, спиной к дальним огням, и оттого весь свет был при мне, а при нём была темнота. Я видел силуэт. Широкие плечи, тяжёлую посадку головы, светлое пятно жабо.

— Господин Салтыков. — Голос был немолодой, спокойный. Я сразу для себя отметил, что передо мной один из тех людей, кто не повышает голос никогда. — Благодарю, что пришли. Сядьте, прошу вас. Разговор у нас недолгий, а стоя вы станете глядеть на меня сверху, мне же это нынче вредно.

Я сел на скамью у входа, не приближаясь. Отсюда мне было видно хотя бы его руки на подлокотниках.

— С кем имею честь? — спросил я.

— С человеком, который вам не враг. — В темноте послышалось что-то похожее на короткий смешок. — Хоть вы и полагаете иначе, и, признаю, не без оснований. Имени я вам не назову, и не сочтите за игру. Просто имена, господин Салтыков, произносят при знакомстве, а мы с вами знакомы давно. Я с вами, во всяком случае. Уже год целый за вами гляжу.

— Глядите чужими глазами. Истопниковыми. А также аптекарскими, лекарскими. Да всеми возможными, это я уже понял.

— Издержки, — ответил он спокойно. — Не стану отпираться и не стану извиняться, мы с вами взрослые люди. Была игра, вы её выиграли. Наперстянка, пожар, Капитон ваш перевязанный. Всё это я списал в убыток, которые я умею считать не хуже вашего Штосса. Оттого и звал вас. Дважды в одну игру я не играю.

Он и просто Штосса знает. Зараза… Осведомлён обо всём и сразу. Иного я и не ожидал.

Незнакомец говорил, и я слушал не только слова. Лекарь во мне работал сам, непрошено, как работал всегда.

Дыхание у человека в кресле было короче фразы, и на длинных периодах он добирал воздух посреди слова. Правая рука лежала спокойно, а левую он раз за разом растирал большим пальцем, у запястья, привычным движением, какого сам не замечал. Сердце. Немолодое, тяжёлое. Наверняка самого беспокоит одышка на ровном месте, в покое, в тёплую ночь.

Ему бы принимать наперстянку. А он ею приказывает других травить.

Нехорошо.

Я это отметил и отложил мысль на потом.

— Тогда зачем позвали? — прямо спросил я.

— Затем, что времена меняются, и я меняю способ. — Кресло скрипнуло, силуэт подался вперёд. — Только прежде, чтобы не тратить ваше недоверие попусту, покажу товар лицом. Моего лекаря, Красовского, вы нынче напрасно дразнили, он безвреден, труслив и жалок, я вожу его при себе из милости, как возят старую собаку.

— Как интересно вы высказываетесь о собственных людях, — хмыкнул я. — Надо полагать, про эфир именно вы распространили слухи?

Да чего тут спрашивать. Очевидно. Передо мной в тенях скрывается человек, с которым я всё это время воевал через других людей.

— Сказку про сонный состав сочинил не я, врать не стану, но разносят её люди, которым плачу я, ибо готовое всегда дешевле заказного. А письмецо, что нынче у вас в кармане, от известной вам дамы, я читал третьего дня, раньше вас.

В первую очередь я подумал о Марии Фёдоровне, но потом вспомнил, что её письмо до меня ещё не дошло.

В кармане лежит письмо Гагиной, которой я ещё пока что даже не открывал. Зато он уже всё о нём знает. И дело явно не в том, что Гагина ему всё рассказала.

Просто у этого человека очень-очень длинные руки.

Слишком много связей.

— Не знаю, изучили вы уже содержание или нет. Но испорчу вам удовольствие, расскажу всё сразу, — он усмехнулся. — Так говорится о поставках. У вас хотят купить хинин, которым мы оба торгуем. Южные имения, пробная партия, казённая цена. Годная бумага. Видите, сударь, я с вами честен настолько, насколько это вообще возможно в моём ремесле.

Значит, Гагина подкинула мне бумагу, с предложением о закупке хинина. Об этом я уже догадался.

— И что дальше? К чему вы ведёте? — спросил я.

— Вы человек счёта, оттого буду говорить на вашем языке. Из Парижа привезли мир. Войны нет! В гостиных ему радуются. Так вот, господин Салтыков, миру этому не бывать, и к зиме армия будет там же, где была прошлой зимой. Я это знаю не из газет.

— Откуда же?

— Оттуда, откуда знают про войну раньше государей. От денег. — Он произнёс это слово просто, как будто смерти солдат и трагедии семей для него вообще ничего не значат. — Война, сударь, это не знамёна. Война это сукно, кожа, овёс, спирт, кора и корпия, тысячи возов, и всякий воз кто-то поставит казне. Люди, которые это понимают, складывались в дело годами. Я эти годы потратил не зря. А теперь появились вы. И вы мне…

— И я помешал.

— Отнюдь. Вы пригодились, — поправил он. — Вы завели двор, который варит соль впятеро дешевле привозной. Вы придумали пробу, которую военная книга сделает законом. Вы в год стали человеком, которого хочет видеть государыня. Мешают мне многие, господин Салтыков, на то есть управа. А вот годятся единицы. Оттого предложение моё простое…

— Вы же понимаете, что я откажусь, чего бы в мне не сказали? — перебил его я.

— И всё же озвучу, — терпеливо ответил он. — Входите в дело. Доля, какую назовёте. Чин, какой захотите, это дольше, но делается и это. Ваш двор останется вашим, только возить его соль станут мои обозы, а платить за неё будет казна, и платить хорошо. Вы ведь за этим всё и затевали? Чтобы вашей науке дали ход?