Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей

Говорил он очень складно, и в этом было самое опасное. Мне не грозили. Мне показывали дверь, за которой тепло.

Прямо сейчас я в теории могут открыть себе дорогу к деньгам и власти.

И ещё, стоит учитывать, мне только что показали, что читают мои письма раньше меня.

— Я затевал всё это, чтобы меньше людей умирало, — сказал я. — А вы предлагаете мне кормиться от того, отчего они умирают. Ваше дело живёт войной и солдатской лихорадкой. Моё дело живёт против вашего. Эти два дела в одну упряжку не идут, сколько ни плати. Я лечу войну, сударь. Кормиться ею не стану.

Мог бы. И однозначно взлетел бы на за счёт одной лишь войны на самый верх. Но это против моих принципов. Я на это никогда не пойду.

В павильоне помолчали. Вода плескала о сваи, и до меня из-за деревьев едва доплывала роговая музыка.

— Жаль, — проговорил он наконец, и прозвучало это без злобы, задумчиво, как у купца, у которого не сошлась цена. — Искренне жаль. Знаете, вы первый человек за много лет, который отказал мне, не спросив, сколько я предлагаю. Это дорогого стоит. И это же вас погубит. — Кресло скрипнуло снова, разговор кончался. — Что ж. Тогда до осени, господин Салтыков. Осень нас рассудит. Она большая, осень, на всех хватит.

Я поднялся. И уже в спину, у самых колонн, меня догнало последнее.

— Да, вот ещё что. Кланяйтесь Петру Кузьмичу, — попросил он. — И передайте ему, что он прав. Он тут только что обмолвился в зале… Мне передали его мнение. Поэтому говорю. То, что вы делаете, и впрямь может переменить всю империю. — Он выдержал долгую паузу. — Оттого я и предпочёл бы, чтобы вы переменяли Российскую империю при мне.

Я шёл обратно на огни, и гравий хрустел у меня под ногами.

Осень нас рассудит.

Он сказал это с очень уж странным намёком. И я поймал себя на том, что спорить с этим у меня не выходит. Осень и впрямь шла к нам обоим, одна на двоих, и каждый из нас готовил к ней своё.

Домой возвращались на рассвете.

Карета шла медленно, Бутурлины спали. Барон посапывал в углу, уронив голову на грудь, Дарья Гавриловна спала прямо, как и сидела, Настя пристроилась у её плеча, и во сне лицо у неё было совсем девчоночье. Сергей не спал, глядел в светлеющее окно, и мы с ним не разговаривали, потому что обоим было о чём молчать.

А я считал.

Год назад я очнулся на нарах, в чужом теле, с чужими долгами и с одним ремеслом на две жизни. У меня не было ничего, даже имени, потому что имя пришлось донашивать чужое. Нынче я ехал из Павловска, и в кармане у меня лежало сложенное письмо Гагиной, за спиной стоял двор, который кормил два десятка человек, в типографии сохла книга, а в чулане на Литейной сидел под замком человек, которого подослали меня извести.

Приход и расход. Странная вышла бухгалтерия, но итог её мне нравился.

С Капитоном я решил в то же утро, не откладывая. Съездил к брату, к Андрею, в его канцелярию, и выложил всё как есть, с долотом, с серебром и с бумагой, которую мы с Порфирием Саввичем составили по всей форме. Андрей слушал, темнел лицом и под конец сказал, что истопника заберёт нынче же, тихо, и что дело поведёт сам, потому что запахло оно много дальше Литейной. А когда я поднялся уходить, он придержал меня за рукав.

— Погоди, Михайло. Приметы этого твоего, в сером кафтане. Сухой, лет пятидесяти, говорит чисто… — Брат побарабанил пальцами по столу. — Я эти приметы уже читал. В каком-то из своих дел, и недавно. Вспомню, в каком, скажу. А ты покуда сделай милость, не лови его сам. Ты лекарь, а не ловчий.

Нитка оставалась в своих руках, и рук этих становилось больше. Лучшего мне было не нужно.

А письмо Гагиной я прочёл за завтраком.

Правда, содержание его я уже знал. Хотя бы примерно.

Елена Кирилловна нашла двору покупателя весомого. Управляющий писал о южных имениях, где лихорадки каждое лето обходятся казне дороже пожаров, о пробной партии по казённой цене и о годовой поставке, ежели соль окажется такова, как о ней говорят. Я прочёл письмо дважды и оба раза видел за ровными строками одно и то же лицо с веером.

Подарок был царский, и принимать его из её рук мне было нельзя, потому что за такими подарками приходит счёт, которого не оплатишь деньгами.

Решение нашлось к концу завтрака. Двор с весны состоит при Мариинской, стало быть, при ведомстве государыни. Я отписал Порфирию Саввичу, чтобы письмо управляющего шло в дело через ведомство, казённым порядком, с торгами и с бумагами. А Елене Кирилловне ответил сам, коротко и учтиво.

«Сведение ваше принято с благодарностью, поставку заключит ведомство, и признательна вам будет казна».

Пусть добивается своего у казны. Казна дама неприступная.

— Чему вы улыбаетесь, Михайло Алексеевич? — спросила Настя через стол, поверх чашки.

— Тому, что удачно составил письмо, Настасья Петровна.

— Маменька говорит, вы теперь все письма станете читать при нотариусе. — Она сделала строгое лицо, и глаза у неё смеялись. — После Павловска-то.

— При нотариусе и при вас. У вас глаз вернее.

— Глядите, Михайло Алексеевич. Я ведь напомню, — улыбнулась она.

— На это и надеюсь, Настасья Петровна.

Она фыркнула в чашку, и утро окончательно стало хорошим.

Июль прошёл в работе, и работа эта была на редкость мирной.

Пробная партия соли ушла на юг казённым обозом, с бумагами ведомства, и Порфирий Саввич проводил её лично, словно свою невесту. Слух про сонный состав после Павловска стал глохнуть, гостиные пересказывали теперь другое, как Гагина при всех отчитала сплетницу, и в пересказах этих я выходил человеком, за которого вступаются такие дамы, что лучше не связываться.

Барон здоровел, гулял до Невского и обратно и дважды в неделю принимал у себя стариков, которым рассказывал про Павловск с подробностями, коих я там не заметил. Двор принимал по десятку больных в день.

Август подошёл незаметно.

В одно утро я сидел в своей лекарской над листами и вдруг сообразил, какое нынче число. То самое. Год назад, день в день, я открыл глаза в съезжем доме и услышал от надзирателя, что на дворе август тысяча восемьсот пятого года.

Ровно год второй жизни.

Отмечать такое было не с кем и незачем, и я отпраздновал по-своему, взяв чистый лист и начав писать имена.

Я писал, покуда писалось, и когда остановился, посреди листа стояло семь десятков имён, и это был единственный итог года, который меня по-настоящему занимал.

Те, кому я помог. И это только список тех, кого я хорошо запомнил.

Иные имена я ставил с оговоркой, потому что не все из этих людей числили меня спасителем, и не всем я мог бы поглядеть в глаза без спора. А в самый низ листа, подумав, я вписал Капитона. Лицо ему я перевязал по совести, и в моём счёте это тоже значилось.

Лист я убрал под тетради и никому не показал.

Было на этом листе и то, чего не выразишь именем.

За год город весомо переменился ко мне. Год назад лекарь Салтыков был должником с чужой репутацией, и в лицо мне глядели с усмешкой. Нынче ко мне на двор приезжали глядеть лекари из трёх больниц, мои столбцы читала государыня, а враги мои подсылали своих людей и звали меня ночью в павильоны, потому что дешевле было меня купить, чем сломать.

Уважение в этом веке меряется по-разному. Вернее всего оно меряется тем, сколько за тебя готовы заплатить.

А после полудня в Мариинскую приехал Виллие.

Не ко мне, и это было по нему видно. С ним шли два военных лекаря в мундирах, немолодые, с лицами людей, которых за их службу ничем не удивишь, и Яков Васильевич с порога объявил, что желает видеть каменную повязку. В деле, на больном, от начала и до конца.

Больной нашёлся своевременный. Гарнизонный солдат, свалившийся накануне с батарейного вала, лежал у меня с переломом голени, вправленным и ждущим своего часа в лубках.

Я делал жёлоб при комиссии и говорил вслух каждое движение, как ученикам. Порошок, свежепрожжённый и просеянный. Скатки, натёртые сухим. Подкладка, корпия на кость, пальцы наружу, тесьма под будущий распил. Военные лекари сперва стояли со скучными лицами, потом присели, потом один из них взял скатку и стал мять её в пальцах, а второй спросил, отчего пальцы оставлены голыми, и, услыхав про знаки, которые подаёт рука, хмыкнул и полез за записной книжкой.