Японская война 1905. Книга девятая (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич

— Я бы обосрался, — хохотнул Панчик, потом подумал и на самом деле убежал в туалет.

Кунаев же еще долго лежал, глядя в потолок, и думал о будущем.

Глава 24

Савинков считал себя человеком современным, поэтому все эти свадебные традиции видел устаревшими и изжившими себя. Еще одной красивой оберткой, под которой богатеи старательно прятали от народа правду жизни. Впрочем, это не мешало ему разбираться в том, какие свадьбы в принципе бывают.

Простые домашние — человек на десять, под чердаком, а лучше на крыше доходного дома с видом на Неву, как это бывало у студентов. Большие домашние — это уже как в деревне, когда за срубленными на скорую руку столами собирают всех от старика Агафа, видевшего своим последним глазом самого Николая I, до морщащего нос переселенного из Лифляндии немца с русским именем Тихон. И, наконец, свадьбы открытые, как это делают купцы или аристократы. Эти тоже бывают малые, на сотню человек, для своих. И большие, как, например, при женитьбе императоров. В церковь, ясное дело, народ не пустят, но издалека посмотреть не то что не возбраняется, а даже, наоборот, приветствуется.

Свадьба Макарова не походила ни на одну из них. Савинков с самого утра был на ногах: успел пострелять из танка по макету американской крепости, потом отстоял очередь, чтобы расшифровать картинку по радио… И вот ведь хитрец тот, кто это придумал. Савинков закрашивал квадраты сверху вниз, и изначально выходили один в один женские груди, но потом пришла остальная часть сообщения, и получился медицинский стетоскоп. Даже обидно немного стало.

Потом Савинков ел на скорость перец чили, помогал жарить огромную пиццу, и только к обеду пришло понимание, что он сам и люди вокруг просто веселятся, а свадьба… Она как-то сама по себе. Словно Макаров с невестой устроили все это, выкинув на ветер не меньше сотни тысяч рублей, вовсе не для того чтобы получить здравицы и восхищение от московского люда. Впрочем, возле храма, куда Савинков пришел с небольшим опозданием, все равно было не протолкнуться. Все украшено, из больших шишек — великий князь, много военных, священников. Из столичных гостей выделялся обер-прокурор Синода Оболенский.

— Если бы все-таки поставили Победоносцева, то этот бы точно не приехал, — заметил кто-то из дорого одетых господ.

И Савинков в который раз задумался о друзьях и врагах генерала. Почему, вместо того чтобы вместе работать на благо России, они все постоянно собачатся? Те же Витте, Плеве, Сахаров? Сколько Макаров им пользы принес своим победами, а все равно носы воротят. И ведь не просто воротят — кто-то ведь еще и уничтожить пытается. Савинков попытался посчитать, сколько уже было покушений на генерала. В Маньчжурии — сразу пара, одно — в Америке, одно — по возвращении, и наконец последнее — тут, в Москве.

С другой стороны… Если на поле боя Макаров никому спуска не давал, то вот с тайными атаками все для него выходило гораздо хуже. Генерал мог достать только исполнителей, и то не всегда, что лишь разжигало интерес и провоцировало на новые попытки… Кого? Тот же Азеф — почему-то Савинков был уверен, что тот действовал не самостоятельно — кто дергал его за ниточки? Кто опять уцелел и продолжит свои игры? Генерала становилось даже жалко. Вон, Александр II тоже сколько бегал от смерти, а в итоге? Разве можно выиграть войну, сидя исключительно в обороне?

— Ура! — Савинков вместе с остальными прокричал здравицу молодым, а потом прогулялся вместе с ними до Киевского вокзала, откуда Макаров должен был отправиться на новую войну.

И уже здесь профессиональное чутье эсера забило тревогу. Нет, никакого нового покушения: просто странности, которых чем дальше, тем больше становилось. Сначала походка генерала — после последней поездки на броневике она стала немного другой. Потом он не стал говорить прощальную речь, хотя, казалось, вся обстановка только того и требовала. Вместо этого — спешно прошел в вагон и только оттуда, через стекло, поспешно помахал толпе рукой.

И что это значит? Взгляд пробежался по окружению генерала. Заметили ли они что-то? И… В походке Огинского чувствовалась нервозность — что неудивительно, учитывая, кто весь день отвечал за безопасность Макарова — не более. Княжна? Держит лицо, улыбается — впрочем, эта из старой семьи, совсем не показатель. Они и не такое могут. Может быть, броневой полковник Буденный? Этот из простых, вряд ли что-то сумеет скрыть… И на его лице лишь спокойствие и безмятежность.

Значит, показалось?

Вроде получилось.

Наша небольшая шалость началась вчера, когда Огинский с каменным лицом принес мне итоги проведенного Корниловым расследования. Если возможность отследить оружие нам перекрыли почти мгновенно, то связь врага с нашими собственными производствами открывала новые перспективы… Я не рассказал про это великому князю, но мы очень быстро нашли способ разобраться в заказах и без уничтоженных образцов.

Просто взяли вообще все поставки с Обуховского в Китай, неважно от кого и кому, да соотнесли со своими поставками резины. Используй наш противник несколько посредников, с такими вводными или не будь у нас своих людей среди китайских банд, чтобы отследить неофициальные сделки, мы бы могли несколько лет искать и ничего не найти.

Но начало 20 века не предполагало сложных схем. Корнилов почти сразу вышел на английского торговца средней руки, который в нужное время купил и пушки, и новые колеса для них. Потом подтвердились его же контакты с напавшей на нас бандой. Корнилов хотел сразу брать у Мелехова броневую роту и идти их всех резать, но… Мне нужны были заказчики, поэтому работа продолжилась тихо.

Мы подняли все телеграммы, приходившие на имя нашего торговца, потом на телеграфе в Санкт-Петербурге проверили их еще раз, чтобы исключить ошибку. Ну и финальный штрих: опрос живых людей, чтобы уж совсем наверняка. И раз за разом мы выходили на одно и то же имя.

— Николай Юсупов, — Огинский был в смятении, не зная, что делать дальше. — Будем подавать прошение царю? Государь никогда не простит охоты на своего генерала.

— И наш друг будет отправлен под домашний арест. В крайнем случае будет на несколько лет отлучен от столицы, перебравшись в одно из имений в пригороде.

— Скорее всего, — Алексей Алексеевич не хуже меня понимал, что некоторые люди в России сейчас стоят выше закона. — И это не считая того, что останутся другие.

Юсупов писал по несколько писем в дни получения сообщений из Маньчжурии. Один раз — случайность, больше — повод сделать выводы. И выводы у нас были общие. А вот решение у меня, кажется, только свое. Я ведь на самом деле получил талант убийцы, оказавшись в этом времени. Умение стрелять, что помогло создать отряды снайперов, твердые руки, что не раз выручали в операционных. Раньше я использовал части этого таланта, скажем так, не по назначению. Сейчас же пришло время впервые обратиться к нему в первозданном виде.

— Мы убьем Юсупова, — сказал я, и мы начали готовить эту операцию.

Прежде всего нужно было позаботиться о последствиях, чтобы эту смерть не смогли связать со мной. Поэтому во время последней поездки в свадебном кортеже меня заменили. Нужно было сделать так, чтобы как можно больше людей увидели, что я уезжаю, и это оказалось совсем несложно. Японский грим, побольше фейерверков, чтобы цвет и мелкие несоответствия не бросались в глаза.

В качестве замены выбрали Михаила Гордеевича Дроздовского. Он походил на меня ростом и фигурой, он не входил в число тех, кто плавал со мной в Америку и чье отсутствие могли бы сразу заметить. И главное, на него и на его молчание я точно мог положиться. На короткой остановке мы поменялись мундирами: Дроздовский поехал на Киевский вокзал, а я… На Николаевский.

По пути еще раз переоделся. Мундир Михаила Гордеевича остался в снятой только для этого квартире, а я, уже в солдатской форме, занял свое место в вагоне третьего класса. Кажется, что в 1-м и 2-м поменьше людей и лучше было бы разместиться там, но… На самом деле именно в них могут обращать внимания на лица, а тут — на жестких деревянных лавках, да под гудение дровяной печи мы все были просто одним целым. Кто-то говорил, кто-то пел, кто-то плакал — у каждого где-то там была своя жизнь, но именно здесь… Ты словно выпадал из обычного времени и пространства.