СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Домой он вернулся к обеду. Дети встретили его криками, Фатима вышла во двор, взяла мешки, поцеловала мужа в щёку.

— Что передал сахиб? — спросила она тихо. — Ничего особенного. Спрашивал про здоровье. Дал денег на детей.

Она кивнула, не стала расспрашивать.

После обеда Саид Мохаммад Хан лёг отдохнуть на топчане. Во дворе дети играли, Фатима стирала бельё. Он смотрел на небо, где кружили коршуны, и думал о том, что скоро, может быть, придётся уезжать в горы, хотя это было очень рискованно. Если что-то случится, то дети вырастут без отца. Фатима останется одна с девятью детьми. Но деньги были нужны. Очень нужны. Лечение младшему, Халилю, который кашлял всю зиму. Приданое дочерям. Новый дом, побольше. Земля в деревне.

К вечеру он снова вышел. Нужно было встретиться с одним человеком из племени утманхель, который тоже знал про караваны. Встреча была назначена в чайной «Кабули» у ворот Кабули. Он пришёл туда к закату, когда муэдзин уже звал к вечернему намазу. Чайная была полна: сидели караванщики, торговцы, солдаты в форме пограничной стражи, несколько сикхов в тюрбанах.

Он сел за столик в углу, заказал чай с молоком и лепёшку. Через полчаса пришёл нужный человек — высокий, в чёрной чалме и с длинной бородой. Они поздоровались, обнялись.

— Слышал, брат, — сказал утманхель тихо, — в Ланди-Котале вчера ночью прошёл караван. Двадцать мулов. Везли ящики. Тяжёлые. Охрана из людей Мирзы Али Хана. Говорят, везут винтовки и гранаты. Много.

Саид Мохаммад Хан кивнул и запомнил. Завтра расскажет сахибу. Завтра будет ещё сто пятьдесят рупий.

Так и текла его жизнь между домом, базаром, мечетью и тем домом с зелёными ставнями, где платил человек с серыми глазами и европейским костюмом. Жизнь простого пуштуна-африди с восемью детьми и девятым на подходе. Жизнь, в которой он каждый день приносил немного денег на рис, на лекарства и на приданое дочерям. А впереди были события, которые станут судьбоносными для всего региона.

Глава 22

26 августа 1937 года, Нанкин.

Утро началось рано. В шесть тридцать адъютант принёс чай из свежей заварки, поставил на поднос рядом с кроватью и тихо вышел. Чан Кайши уже не спал. Он лежал на спине, держа руки вдоль тела, и смотрел в потолок, где по белой штукатурке ползала маленькая ящерица-геккон. Ящерица остановилась, прилипла к лепнине, потом быстро юркнула в угол и исчезла. Он проводил её взглядом, потом встал, надел тапочки и прошёл в ванную комнату. Вода из крана шла тёплая, почти горячая. Он умылся, почистил зубы, причесал редкие волосы на пробор и надел серый китель без знаков различия, который носил дома.

В семь пятнадцать он уже сидел за столом в кабинете. На нём лежали обычные утренние бумаги: сводка метеослужбы (днём ожидалось тридцать шесть градусов), отчёт о ночных перемещениях японских кораблей у устья Янцзы, список лиц, которым сегодня назначены аудиенции. Он пролистал всё быстро, поставил несколько подписей там, где они были нужны, и отложил в сторону. Потом взял чистый лист и написал коротко: «Генералу Сюэ Юэ — срочно подготовить план усиления обороны по линии Ухань — Хэнъян». Сложил лист пополам, положил в конверт, запечатал личной печатью.

В восемь ноль пять дверь открылась. Вошёл помощник по безопасности Лю Чунъи. Он был выбрит, но под глазами лежали тёмные круги — видно, спал он мало. В руках у него была жёлтая папка. Он подошёл к столу, положил её сверху на конверт к Сюэ Юэ и отступил на шаг.

Чан Кайши не спешил открывать. Он взял чашку, отпил глоток остывшего чая, поставил обратно. Только потом потянулся к ней, развязал узел одним движением и открыл папку.

Семь листов. Он читал их не торопясь, как читал всегда, когда дело касалось жизни и смерти. Первый лист — фотокопия телеграммы из Шанхая, отправлена 24 августа, получена в американском посольстве в Нанкине вчера в 19:40. Подпись — «D.». Он знал, кто такой «D.». Второй лист — расшифровка той же телеграммы, уже на китайском, сделанная в отделе дешифровки. Третий и четвёртый — донесения двух агентов, работавших под прикрытием в Хэнъяне: один работал в управлении железной дороги, второй — в местном отделении «Синего общества». Пятый лист — список одиннадцати человек, замешанных в покушении. Он знал всех лично. Некоторые обедали у него дома. Шестой лист — схема маршрута поезда № 701 «Нанкин — Куньмин», с точным временем: отправление 28 августа в 23:55, прибытие в Хэнъян 29 августа в 11:37, стоянка 28 минут, отправление в 12:05. На полях чьей-то рукой карандашом приписано: «окно 11:42–11:58 — выход на перрон подтверждён». Седьмой лист — всего одна строчка с конфиденциальной информацией.

Он закрыл папку, положил её ровно по центру стола и сказал: — Поездку отменяем.

Лю Чунъи кивнул. Он ждал именно этого и ничего больше.

Чан Кайши встал, подошёл к большому окну, выходящему во внутренний двор. Там уже начиналась обычная утренняя жизнь: солдаты охраны сменились, новые чистили винтовки, сидя на корточках под деревом гинкго; повар из кухни нёс корзины с только что купленными овощами; где-то лаяла собака, которую держали для охраны склада. Он смотрел на всё это несколько минут, потом вернулся к столу.

— Официальное сообщение готово?

— Да, генерал. Текст согласован с доктором Ваном и пресс-службой. «По причине внезапного недомогания…» и так далее. Можем выпустить в полдень.

— Выпускайте в шестнадцать ноль-ноль. Пусть сначала все газеты получат обычные материалы дня. А потом — это. Чтобы не выглядело поспешным.

— Слушаюсь.

Чан Кайши снова открыл папку, вынул лист со списком одиннадцати фамилий. Прочитал ещё раз, медленно. Потом взял красный карандаш и рядом с фамилией под номером три поставил маленький крестик. Рядом с номером семь — галочку.

— Завтра в девять утра начинаем вызовы. По одному. По пятнадцать минут на каждого. Никаких записей, никаких секретарей. Тет-а-тет.

— Понял.

— Поезд всё равно пойдёт по маршруту. По тому же расписанию. Вагоны те же, охрана та же. Только вместо меня поедет полковник Хуан. В Куньмине его встретит Чэнь Чэн. Всё остальное — как планировали: оркестр, флаги, фотографы. Нельзя отменять мероприятия, даже если лично я не еду.

Лю Чунъи чуть приподнял бровь — едва заметно.

— Хэнъян?

— В Хэнъяне — всё по плану усиления. Двойной наряд полиции. Всех подозрительных — задерживать. Стрелочника, который три года работает на той ветке, — снять с дежурства сегодня же. Отправить в отпуск за свой счёт. Старуху, что торгует семечками, — тоже убрать. Мальчишку-телеграфиста — перевести на другую линию. Тихо. Без шума.

Лю Чунъи быстро записывал в блокнот.

Чан Кайши продолжал: — Деньги, которые пришли из Гонконга на прошлой неделе, — надо проследить весь их путь. Каждую банкноту. Кто вносил, кто снимал, кто передавал. Через три дня доложите.

— Слушаюсь.

— И последнее. С этого момента никто из этих одиннадцати не покидает Нанкин без моего личного разрешения. Ни под каким предлогом. Даже если мать умрёт. Даже если жена родит. Понятно?

— Понятно.

Чан Кайши закрыл папку, положил сверху конверт к Сюэ Юэ и подвинул всё к краю стола — знак, что разговор окончен.

Лю Чунъи взял папку, поклонился и вышел.

Дверь закрылась. Чан Кайши остался один.

Он снова подошёл к окну. Во дворе теперь поливали газон — двое солдат тянули длинный шланг, вода била сильной струёй, поднимая мелкую пыль. Он смотрел на них долго. Потом вернулся к столу, взял чистый лист бумаги и начал писать от руки:

«Дорогой брат Чжоу, по состоянию здоровья вынужден отложить нашу встречу в Куньмине. Надеюсь на Ваше понимание. Всё, что мы обсуждали, остаётся в силе. Самолёты прибудут вовремя. Пилоты уже в пути. Мы не отступим ни на шаг. С братским приветом, Чан»

Он перечитал, подписал, сложил в конверт, написал адрес: «Господину Чжоу через надёжного человека». Позвонил в колокольчик. Вошёл адъютант.

— Это — доставить сегодня же. Лично в руки.