СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

В полдень на площадь перед Зеленой мечетью выкатили огромный казан — готовили плов на тысячу человек в честь дня рождения пророка. Сотни людей сидели на коврах, ели из общих тарелок, пили чай из одного самовара. Молодой хазареец в красной чадре раздавал лепёшки детям.

К вечеру, когда солнце ушло за горы Ходжа-Гар, а на небе зажглись первые звёзды, Рахматулло сидел в чайной у моста, пил чай с молоком и ел шурпу из баранины. В голове крутились имена: Мирза Али, Хайрулла, Абдул Гафур, Сардар Мохаммад, Ахмад Шах, Файз Мохаммад, Джалалуддин… Семь имён. Семь племён. Семь дорог через горы. Семь караванов, которые уже идут или скоро пойдут.

А Мазари-Шариф жил своей обычной жизнью: торговал, молился, женился, хоронил, спорил о цене на хлопок и ждал осенних дождей. И никто, кроме нескольких человек, не знал, что под этой обычной жизнью уже натянута струна, которая вот-вот зазвенит от Чамана до Хайбера и дальше — до самого Дели.

Пешавар, 24 августа 1937 года.

Утро началось с того, что старший сын Абдул Вахид, которому только исполнилось шестнадцать, принёс из кухни горячий нан и миску с кислым молоком. Дети спали ещё все в одной комнате на толстых курпачах: девочки у стены, мальчики у двери. Жена Фатима, в синей чадре, тихо перебирала чечевицу в большом глиняном блюде. Дом был тесный, из трёх комнат, с плоской крышей и маленьким двориком, где стоял старый гранатовый куст и висела верёвка для белья. Стены были сырцовые, полы земляные, застеленные самоткаными половиками. В углу стоял сундук с приданым дочерей, на стене висел выцветший календарь с фотографией короля Захир-шаха.

Саид Мохаммад Хан, хозяин дома, тридцати девяти лет, высокий, широкоплечий, с густой чёрной бородой до груди, надел чистую белую рубаху, серые шаровары и чёрный жилет с серебряными пуговицами. На голову он намотал белую чалму с длинным концом, спадающим на плечо. Он поцеловал детей в макушки, обнял жену за плечи и вышел во двор. Там уже стоял его ослик, серый, с чёрным пятном на спине, которого звали Барак. Саид Мохаммад Хан положил на него два пустых мешка из-под пшеницы и повёл по узкой улочке вниз, к реке Кабул.

Он жил в квартале Дакка Мохалла, где почти все дома принадлежали пуштунам-африди. Улицы были узкие, кривые, стены высокие, ворота тяжёлые, с железными засовами. На углу стояла мечеть с зелёным куполом, откуда уже доносился голос муэдзина, призывающего к утреннему намазу. Саид Мохаммад Хан остановился, совершил омовение из кувшина, стоявшего у входа, и вошёл внутрь. Внутри было прохладно, пахло ладаном и старыми коврами. Он встал в третий ряд, рядом с соседом Мирза Ханом, который торговал чаем на базаре Кисса-Хвани.

После намаза он вышел на улицу, где уже начиналось движение. Женщины несли кувшины с водой из колодца, дети гнали коз к реке, рикши на велосипедах звенели звонками, прося уступить дорогу. Саид Мохаммад Хан повёл ослика дальше, через мост Леди Гриффин, где под мостом текла мутная вода реки Кабул, а на берегу прачки били вальками по мокрому белью.

Он шёл привычным путём: мимо базара Кисса-Хвани, где уже открывались лавки с медной посудой, мимо рядов с тканями, где индусы раскладывали яркие ситцы из Лахора и шёлк из Амритсара, мимо чайных, где сидели старики и курили кальяны. Он свернул в переулок Чарсадда Базар, потом ещё раз направо, в узкий проулок, где стояли старые дома с резными деревянными балконами. Здесь жили в основном богатые купцы и чиновники, но был один дом, который выделялся: двухэтажный, с белыми стенами и зелёными ставнями, с английской табличкой у входа: «Mr. A. Rahim Co. Import-Export».

Саид Мохаммад Хан постучал в калитку. Открыл слуга-индус в белом дхоти и с красной повязкой на лбу. Он кивнул, пропустил во двор. Двор был вымощен плиткой, в центре стоял фонтанчик с золотыми рыбками, по бокам — горшки с базиликом и мятой. Саид Мохаммад Хан прошёл по галерее на второй этаж, где была приёмная. Там стоял большой стол с пишущей машинкой «Ундервуд», на стене висела карта Британской Индии и Афганистана, на полках стояли книги на английском, арабском и урду.

За столом сидел тот, кого Саид Мохаммад Хан знал уже семь лет. Звали его Абдур Рахим, хотя настоящее имя было другое. Ему было около сорока пяти, высокий, худощавый, с лицом, которое трудно было отнести к одной нации: кожа смуглая, но не совсем как у арабов, глаза серые, почти голубые, нос прямой, волосы тёмные, с проседью, которую он не скрывал. Он носил европейский костюм-тройку светло-серого цвета, белую рубашку с галстуком и лёгкие туфли из телячьей кожи. На столе перед ним лежала трубка из бриара, рядом — пачка сигарет «Крэйвен А» и серебряная зажигалка.

— Салам алейкум, Саид Мохаммад Хан, — сказал он по-пуштунски, вставая и протягивая руку. — Ва алейкум ассалам, сахиб, — ответил Саид Мохаммад Хан и сел на стул напротив.

Абдур Рахим налил чай из серебряного чайника в две фарфоровые чашки с золотой каёмкой. Чай был зелёный, с кардамоном. Рядом стояла тарелка с миндальным печеньем и финиками из Медины.

— Как дела дома? Дети здоровы? — Слава Аллаху, все здоровы. Старший, Абдул Вахид, уже помогает мне на базаре. Хочет жениться, говорит, нашёл девушку из рода Моманд. Младшему, Халилю, только пять, но уже читает Коран лучше меня. — А Фатима-ханум как? — Беременна опять. Девятый будет, иншааллах.

Абдур Рахим улыбнулся, достал из ящика стола толстый кожаный бумажник, отсчитал двадцать пять рупий и положил перед Саид Мохаммад Ханом.

— Это тебе на детей. Купи Фатиме что-нибудь хорошее. Шёлк из Кабула или серебряные серьги.

Саид Мохаммад Хан взял деньги, сложил аккуратно и спрятал за пазуху.

— Спасибо, сахиб. Да продлит Аллах твои дни.

Потом он достал из внутреннего кармана жилета маленький свёрток из газеты и положил на стол.

— Вот. Я был в Кохате три дня назад. На базаре у мечети Шахидан. Там один торговец из Шибергана привёз два ящика. Говорит, для охоты. Но я видел, что внутри. Винтовки новые, в масле, с клеймами 1936 года. Мосина. И ящики с патронами. Много. Он продал два ящика одному человеку из тирахского племени, а потом ещё три ящика ушли в сторону Парачинара. Люди говорят, что это для тех, кто готовится в горах. Говорят, что скоро будет большой шум от Хайбера до Ваны.

Абдур Рахим внимательно слушал, не перебивая. Потом взял свёрток, развернул. Там были два патрона 7,62×54 и клочок бумаги с надписью карандашом: «Тула 1936».

— А ещё, — продолжал Саид Мохаммад Хан, — я слышал от одного караванщика из Акчи, что через Шиберган прошёл большой караван верблюдов. Пятьдесят голов. Ночью. Под охраной. Говорят, везли не шерсть и не каракуль. Тяжёлое что-то. И охрана была не простая — люди с Дегтярёвыми. Новыми.

Абдур Рахим кивнул, достал из ящика стола блокнот в кожаной обложке, что-то записал серебряным карандашом.

— Хорошо. Очень хорошо. Это важно.

Он открыл сейф, стоявший в углу, достал пачку денег — сто пятьдесят рупий новенькими банкнотами по десять рупий каждая — и положил перед Саид Мохаммад Ханом.

— Это тебе за работу. Как договаривались.

Саид Мохаммад Хан взял деньги, пересчитал, положил в другой карман.

— Если нужно ещё что-то, сахиб, только скажи. Я поеду куда угодно. В Вану, в Банну, даже в Дера-Исмаил-Хан.

Абдур Рахим встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу, где внизу проходили люди, рикши, лошади.

— Пока хватит. Отдыхай. Присматривай за детьми. И за Фатимой. Если что-то услышишь — приходи сразу ко мне. Деньги получишь сразу же, как что-то узнаешь.

Саид Мохаммад Хан встал, поклонился и вышел.

На улице уже было жарко. Солнце стояло высоко, пыль поднималась от колёс арб и копыт лошадей. Он повёл ослика обратно через базар, купил на десять аннас леденцов для детей, на рупию — килограмм риса и полкило сахара. Потом зашёл в лавку к своему двоюродному брату Сулейману, который торговал чаем, посидел с ним час, попил чаю, поговорил о ценах на пшеницу и о том, что англичане опять повысили налог на землю.