СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

— Двойная оплата, — сказал Жозе тихо, когда все собрались в тени склада. — Сказали, чтобы всё было быстро и без разговоров.

Зé сплюнул в сторону.

— А то мы привыкли болтать.

Никто не засмеялся. Все знали: если платят вдвое больше — значит, груз не простой. Но в Сетубале такие грузы бывали и раньше. В двадцать шестом, в тридцать первом, в тридцать третьем. И всегда всё заканчивалось одинаково: деньги в кармане, и никто ничего не видел, не слышал, не знает.

Баржа подошла к причалу ровно в полпервого. Трап опустили без шума. Боцман махнул фонарём — два коротких, один длинный. Сигнал, что можно начинать.

Первый ящик сняли вдвоём — Жозе и Антониу Кошта. Тяжёлый. Семьдесят два килограмма — это не шутка, особенно когда надо нести по узкому трапу, который качается под ногами. Поставили на тележку, которую подогнал заранее подгружчик Жуан. Деревянные колёса скрипели по бетону.

— Что там хоть? — всё-таки не выдержал Зé, когда они отошли за вторым. — Тяжёлый, зараза.

Жозе посмотрел на него сверху вниз.

— А тебе зачем? — ответил он. — Грузи и бери деньги. Меньше знаешь — лучше спишь.

Зé пожал плечами, но промолчал. Он ещё молодой, но уже понял главное правило порта: любопытство здесь дороже денег.

Ящики переносили по двое, иногда по трое, если трап качало сильнее. Работали в ритме, который вырабатывается годами: шаг, поворот, присесть, подхватить, поднять, шаг, шаг, поставить. Доски стучали глухо, железные углы тихо звякали. Внутри ничего не перекатывалось, не звенело, не булькало. Всё было уложено плотно, аккуратно, профессионально.

У причала стоял грузовик. Старый «Chevrolet» с высоким тентом, номера были лиссабонские, но краска облупилась, и цифры читались только вблизи. Водитель не выходил из кабины. Сидел, курил, иногда светил фонариком на циферблат часов. На нём был тёмный плащ и кепка, надвинутая низко. Позже он всё-таки вылез, подошёл к краю причала и сказал:

— Теперь грузите в мою машину. Ровно ставьте, чтоб не падало.

Работа пошла быстрее. Последние ящики ставили уже в кузов, прямо на деревянный пол, застеленный старыми мешками. Ровно, ряд за рядом, чтобы не болтались. Когда последний ящик встал на место, боцман спустился на причал, достал из кармана семь конвертов из серой бумаги и раздал молча. В каждом было ровно вдвое больше, чем за обычную ночную смену. Деньги были новые, хрустящие, в основном сотенные эскудо, несколько пятисотенных.

Грузчики разошлись сразу. Не прощаясь, не оглядываясь. Кто пошёл к вдове Марии на улицу Траш-даш-Алдея, где за два эскудо можно было выпить стакан красного и съесть миску супа из бобов. Кто просто домой — спать до пяти утра, потому что в шесть уже надо было быть на рыбном рынке, разгружать сардины.

Жозе Каррейру шёл последним. Он жил дальше всех, за старой таможней, в квартале Фонтеньяш. Улицы были пустые, только кошки шмыгали вдоль стен. Дома стояли вплотную, двух-трёхэтажные, с балконами и горшками герани. На одном из балконов кто-то забыл бельё — простыни колыхались на ветру, как привидения. Жозе прошёл мимо кафе «O Pescador», закрытого ставнями, мимо булочной «A Flor do Sado», где утром будет очередь за свежим хлебом. Пахло морем и угольной пылью.

Дома его ждала жена Мария Фернанда, спящая на боку, как всегда. Трое детей в соседней комнате — старшему было уже шестнадцать, и он помогал отцу в порту по выходным. Жозе разделся тихо, положил конверт под матрас, рядом с тем, что остался с прошлой недели. Лёг и уставился в потолок. Потолок был старый, с трещинами, по одной из них бегала маленькая ящерица. Он смотрел на неё долго, пока не заснул.

Грузовик тем временем уехал. Сначала медленно, по набережной, мимо закрытых складов, мимо старой крепости Сан-Филипе, потом свернул вглубь, на узкие улочки старого города. Там, где асфальт кончался, повернул на грунтовку, ведущую к заброшенным солеварням. Дорога была плохая, но водитель знал её хорошо.

Через сорок минут он остановился у длинного низкого склада, где когда-то сушили треску. Дверь открылась изнутри, свет не зажигали. Вышли трое, в тёмной одежде, с фонарями, закрытыми красной тканью. Перегрузили всё за пятьдесят минут — быстро, без слов. Потом «Chevrolet» развернулся и поехал обратно в Лиссабон пустой, чтобы утром встать на обычный рейс.

А новый фургон — закрытый «Citroën» с номерами из Порту — двинулся в другую сторону. Сначала на север, потом на восток, потом снова на север. Куда именно — никто из тех, кто грузил в Сетубале, никогда не узнает.

Город спал. Море шумело тихо. Луна медленно клонилась к западу. А тридцать восемь ящиков ехали дальше по тёмным дорогам, и их назначение оставалось загадкой даже для тех, кто нёс их на плечах этой ночью.

Глава 21

Мазари-Шариф, 22 августа 1937 года.

Солнце поднялось над древней равниной Балха в половине шестого. Город просыпался. Сначала заорали петухи. Один начал у мечети Мулло Мухаммад, второй подхватил в переулке у бани Хаммом-и-Шахи, и через минуту уже весь город гремел сотнями голосов. Потом хлопнули деревянные ставни в домах богатых купцов у Зеленой мечети. Потом загремели медные тазы в трёх городских банях: большой Хаммом-и-Бузург, шахской и маленькой у моста, которую держал хазареец Гуль Мохаммад. Потом зазвенели колокольчики на шеях ослов, тянувших арбы с дынями из Кайсара, Дейдади и Керки. Потом раздался первый протяжный крик водоноса: «Оби зулол! Оби ширин!» — и ему ответили ещё десятки голосов с разных концов города, перекликаясь через крыши.

По каналам, обсаженным ивами и тополями, текла мутная вода из Балха, и в ней плавали лепестки белых роз из садов у Равзы. Над всем этим висел запах свежего хлеба: в квартале Нанвайхона уже с четырёх утра пылали тандыры, и мальчишки-помощники бегали с деревянными лопатами, на которых лежали горячие лепёшки с кунжутом и калонжи.

Мазари-Шариф в 1937 году уже не был тем сонным городком, каким его помнили караваны времён эмира Хабибуллы. Иностранцы построили электростанцию на реке, и теперь по вечерам горели лампочки в домах богатых узбеков, туркмен и нескольких пуштунских купцов, в казармах 7-го пехотного полка, в здании нового почтамта и даже в нескольких чайханах у базара. По главной улице, от Зеленой мечети до моста через Балх, ходили два автобуса «Мерседес-Бенц» с иранскими номерами — это был подарок шаха Резы, — и грузовики «Форд», «Шевроле» и советские ЗИС-5 из Кабула, груженные мешками пшеницы, ящиками с консервами, бочками керосина и новенькими велосипедами «Харьков». По пятницам на площади перед мавзолеем Хазрат Али собиралось до сорока тысяч человек, и голуби, которых здесь кормили веками, поднимались в небо огромной белой тучей, закрывая солнце.

Но всё равно жизнь текла по-старому. На плоских крышах сушили абрикосы, инжир, виноград и длинные полоски дыни. Женщины в ярко-красных, зелёных, синих и бордовых платьях несли на головах глиняные кувшины, медные тазы и корзины с зеленью. Старики в белых чалмах и длинных чапанах сидели в тени дувалов, курили кальян и пили зелёный чай из пиал. Дети гоняли обручи из старых велосипедных колёс, играли в «алчик» бараньими косточками и в «бузкаши» на пустыре у реки, используя вместо козла старую автомобильную покрышку.

Сердцем Мазари-Шарифа, как и любого восточного города, был базар. Он начинался прямо у ворот Равза, где стоял огромный синий купол мавзолея Хазрат Али, украшенный тысячами голубых изразцов, и тянулся на два с половиной километра до старого караван-сарая Шир-Хан, построенного ещё при Тимуре. Утром базар был ещё полупустым: торговцы только расстилали толстые войлоки, старые ковры, циновки из камыша и конопляные мешки. На северной стороне громоздились горы дынь и арбузов: жёлтые торпеды из Кундуза, зелёные в сеточку из Ташкургана, маленькие сладкие «ханские» из Анхуя, полосатые арбузы из Шибергана, чёрные почти без семян из Акчи. Продавцы втыкали нож в мякоть, показывали красное нутро и кричали:

— Сладкий, как мёд, ханум! Десять афгани штука, бери две — отдам за восемнадцать! — Арбуз — как сахар! Попробуй, сам увидишь!