СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Бырхане поднял руку.

— А знак будет? Три дымных костра над Дэбрэ-Дамо?

— Будет. Как договаривались. Как только наши друзья в Аддис-Абебе скажут «дорога свободна» — зажгут три костра подряд. Увидим дым — значит, через три дня спускаемся за следующей партией. И так каждый раз.

Вондиму спросил:

— А если итальянцы перекроют все тракты?

Гебре-Эгзиабхер улыбнулся краем рта.

— Перекроют один — пойдёт вторым. Перекроют два — пойдёт третьим. Перекроют все дороги — пойдёт через горы, через пустыню, через море. У них солдат много. У нас — троп мало, но зато все свои, знакомые. У них карты. У нас — люди в каждом селе, в каждой лавке, на каждом посту.

Мэнгэсту поднял чашку.

— За тех, кто внизу рискует головой каждый день, чтобы это железо пришло к нам.

Все поддержали.

— За них!

Потом работа продолжилась. Люди разошлись. Один уносил ящики в пещеру, второй чистил оружие, третий помогал женщинам с инджерой, четвёртый ставил посты. К девяти утра площадка была чистой.

Солнце уже припекало. Люди снова собрались в тени утёса завтракать.

Бырхане не унимался.

— Дэджазмач, скажи честно: сколько всего будет?

Гебре-Эгзиабхер откусил инджеру с широ и прожевал.

— Говорят, до конца года — десять тысяч винтовок только в Тигре. Сто ручных пулемётов. Пятьдесят станковых. Миномёты десятками. Горные пушки 65/17 — хотя бы шесть-семь. Патронов — сотни тысяч. Гранат — тысячи. Чтобы каждый мужчина, каждая женщина, каждый мальчишка старше четырнадцати мог взять оружие и встать в строй.

Гетачоу присвистнул.

— Десять тысяч…

— И это только у нас, — продолжил Гебре-Эгзиабхер. — В Годжаме уже получили. В Шоа ждут. В Волло пришло на прошлой неделе. В Бэгемдыре тоже. По всей стране сейчас идёт железо. Тихо, по ночам, по тропам, которых нет на итальянских картах.

Вондиму тихо сказал:

— Значит, мы теперь не просто повстанцы. Мы армия.

— Армия, — подтвердил Гебре-Эгзиабхер. — Просто пока маленькая и в горах. Но с каждым днём нас всё больше.

Мэнгэсту добавил:

— Я доживу — увижу, как они побегут так же, как мы бежали от них. Только теперь мы будем гнать их до Красного моря.

Бырхане спросил:

— А когда начнём спускаться на большие дороги?

— Когда будет знак. Три костра — и идём. Сначала десятки. Потом сотни. Потом тысячи. Сначала будем резать посты по одному. Потом целые колонны. Потом будем держать трассу Аддис — Асмэра в своих руках.

Гетачоу спросил:

— А Чёрный Лев жив?

— Жив. Он в Гондаре. У него уже четыре сотни людей. Ждёт свою долю. Скоро встретимся.

Вондиму спросил:

— А если нас предадут?

Гебре-Эгзиабхер посмотрел прямо.

— Тогда умрём. Но пока никто не предаёт. Потому что все знают: пока мы в горах хозяева — на этом держится вся Абиссиния. Итальянцы не хозяева страны, они командуют только там, в низине. А горы наши.

День прошёл в учениях под палящим солнцем: разбирали и собирали «Каркано» с закрытыми глазами, заряжали обоймы на скорость, ставили и снимали «Бреду», переносили станковый «Фиат-Ревелли» вчетвером по крутым склонам, наводили «Бриксию» на воображаемые цели внизу.

К вечеру люди уже ходили с винтовками за плечом, как будто родились с ними.

Когда солнце коснулось горизонта, Гебре-Эгзиабхер снова собрал всех. — Завтра на рассвете уходим. Оставляем пост из пяти человек. Остальные — по двое, по трое, по пятеро — разносим оружие по тайникам. Каждый десяток знает свой маршрут. В назначенное мною время встречаемся у Амба-Сел. Там будет следующая партия — втрое больше этой.

Бырхане спросил:

— А если знак придёт раньше?

— Тогда идём раньше. Главное — быть готовым каждую минуту.

Мэнгэсту встал, поднял «Каркано» над головой.

— Мы готовы уже сегодня.

Гебре-Эгзиабхер кивнул.

Кто-то из молодых тихо спросил:

— А когда мы выступим так, чтобы услышала вся страна?

Гебре-Эгзиабхер посмотрел на запад, где уже темнело.

— Скоро. Очень скоро.

Ночь опустилась быстро. Костры потушили до углей. Люди легли рядом с оружием — кто положил винтовку под голову, кто обнял пулемёт. Ветер нёс запах можжевельника, кофе и свежей смазки.

Далеко внизу, в Аддис-Абебе, майор Иларио Треккани завершал очередной допрос и не знал, что высоко в горах пятьдесят два человека уже спят, обняв его же винтовки, и ждут только трёх костров над Дэбрэ-Дамо, чтобы начать воевать по-настоящему.

Глава 20

Порту, 20 августа 1937 года.

Река Дору медленно катила свои мутно-зелёные воды. На другом берегу, в Вила-Нова-ди-Гайя, поднимались длинные корпуса винных складов с красными черепичными крышами и большими белыми буквами на фасадах: «Sandeman», «Ferreira», «Offley», «Kopke», «Taylor’s», «Graham’s», «Cockburn’s». Каждое имя напоминало о столетиях торговли, о баркасах «ребелу» с плоским дном, которые когда-то поднимались вверх по реке до самых виноградников Кинта-ду-Ново и спускались обратно, груженные молодым вином. Теперь таких баркасов оставалось мало; большинство бочек отправляли по железной дороге, но старожилы всё равно приходили к причалу посмотреть, как последние из них, украшенные флагами и резными носами, тихо скользят мимо.

Старый город, тот, что начинался сразу за площадью Рибейра, цеплялся за крутые склоны. Брусчатка была неровной, выщербленной, выложенной ещё в те времена, когда по ней ходили мулы с вьюками. Дома стояли вплотную друг к другу: трёх-, четырёх-, иногда пятиэтажные, с узкими балконами, на которых обычно стояли горшки с красной геранью, базиликом или лимонными деревцами в кадках. Ставни были выкрашены в зелёный или синий цвет, но краска давно выгорела, и теперь они выглядели почти одинаково. По вечерам их открывали настежь, и из окон вырывались запахи жареного лука, чеснока, тушёной трески, а иногда — сладкий аромат только что испечённых «паштейш де ната» из булочной на углу.

На верёвках, натянутых между балконами, сохло бельё: белые простыни, мужские рубахи с короткими рукавами, детские платьица в цветочек, носки, подштанники. Всё это колыхалось на ветру с реки, словно город вывесил флаги перемирия. Внизу, на первых этажах, размещались лавки: бакалейные, где продавали оливковое масло в жестяных банках, сушёную треску «бакаляу», рис и бобы; галантерейные — с пуговицами, нитками и кружевом ручной работы; булочные — с длинными витринами, за которыми лежали круглые хлебы с толстой коркой и корзины со сладкими булочками. Над дверями висели вывески, нарисованные от руки: «Mercearia do Zé», «Padaria São João», «Retrosaria Belas Artes».

Площадь Рибейра была центром нижнего города. Здесь, у самой воды, всегда было людно. Женщины в чёрных платках и длинных юбках несли плетёные корзины с только что выловленной рыбой: сардинами, дорадами, осьминогами. Мужчины в беретах и жилетах сидели за столиками кафе «Majestic» или «Guarany», пили кофе из крошечных белых чашечек и курили сигареты «Portuguesa» или «Sagres». На углу мальчишка лет десяти кричал во всё горло, размахивая свежими газетами: «Diário de Notícias!», «O Século!», «A Voz!», «O Primeiro de Janeiro!». Заголовки были крупные, чёрным шрифтом: «Наступление на Брунете остановлено», «Республиканцы удерживают Мадрид», «Франко обещает скорую победу». Люди брали газеты, пробегали глазами и откладывали в сторону — война шла где-то там, за Пиренеями, а здесь, в Порту, жизнь текла своим чередом.

Человек шёл по улице Флореш медленно, не торопясь. На нём был лёгкий льняной костюм цвета хаки, уже потемневший подмышками и на спине. Панама была слегка помятая. В правой руке он нёс небольшой бумажный пакет — в нём лежали отремонтированные туфли. Он только что забрал их у сапожника дона Мануэла, чья мастерская находилась в полуподвале старого дома на углу с улицей Сан-Жуан. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься по пяти крутым ступеням, протиснуться в низкую дверь и оказаться в тесном помещении, где пахло кожей, клеем, старым деревом и воском. Дон Мануэл, седой, с густыми бровями и руками, покрытыми мозолями, работал за верстаком уже сорок лет. Он молча взял деньги, молча отдал туфли, завёрнутые во вчерашнюю газету, и только на прощание пожал руку крепко, по-мужски, пробормотав что-то о том, что подошва теперь будет держаться ещё пару лет.