Японская война 1905. Книга девятая (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич

— Что на войне машины должны быть незаметными, поэтому красные — только тем, кто дослужится до генерала. И женится! Чтобы простых девиц в заблуждение не вводить. Вот такой у нас генерал, продуманный.

Кунаев мысленно кивнул. Действительно, какой-нибудь гвардеец на красном броневике мог бы немало семей разрушить. Да что семей… Он сам невольно задумался, а не переучиться ли из разведки на броневые офицеры. И только то, что ему, бывшему мужику, никто генеральские погоны не даст, и остановило. Красный броневик — страшная сила.

Но вот отряд Шереметева проехал мимо: спешат пообщаться с премьером Пашичем и королем, пока те сгоряча не наделали каких-то глупостей. А потом потянулись обычные машины. И всюду грязь, облезшая на солнце краска, разноцветные после замен в пути траки и мешки под глазами вымотанных вусмерть солдат и офицеров — и сердце от этого сжималось с тоской и тревогой.

— С одной стороны, настоящие герои. Сделали то, что никто раньше не делал, — опять задумался Панчик. — А с другой… Я вот никак не могу поверить, что это вот всё может впечатлить так, как того хотел генерал? Вот что ты думаешь?

Кунаев молчал. Очень хотелось возразить, но в глубине души он был согласен с Панчиком. Как бы в итоге этот поход не восприняли вместо силы за слабость русской армии. И что тогда будет?

Вена. Австро-Венгерская империя

— Как это понимать? — Франц-Иосиф бросил на стол перед начальником Генерального штаба утреннюю газету.

Бек-Ржиковский, которому все труднее было удерживать свое место под постоянными интригами Франца-Фердинанда, лишь устало кивнул.

— Это фотография берега Белграда. Сделана вчера вечером и передавалась по радио почти три часа. Сто на сто точек, чтобы можно было рассмотреть больше деталей и снять все сомнения.

— Вы сняли?

— Я связался с полковником Мозером на границе. Он своими глазами видел все эти русские броневики. Вчера их не было. Сегодня утром — весь берег в их броне и оружии. Полковник Мозер попробовал отправить людей, чтобы заминировать мосты через Дунай, но их просто не пустили.

— На наши мосты?

— Когда с той стороны стоит такая армия, границы стран и дозволенного становятся гибче, чем обычно.

— То есть вы испугались?

— Мы не стали делать глупостей. Если позволите, — Бек-Ржиковский взял газету, которую до этого держал император. — Видите, тут две фотографии. Одна сделана в Белграде, вторая — ровно пять дней назад в Кишиневе. Это вполне определенное послание.

— Да понимаю я! — Франц-Иосиф был раздражен. Он даже был в ярости, но и она никогда не могла лишить его трезвости рассудка. Когда на кону судьба страны, эмоции — это последнее, что настоящий правитель может себе позволить.

— Пять дней, тысяча километров… — Бек-Ржиковский все равно проговорил это. — Если бы мы играли в шахматы, я бы сказал, что это шах. Шах, которому нам пока просто нечего противопоставить, а значит, нужно отводить короля. Отступать.

— Отступать… — Франц-Иосиф опустил голову.

Он, конечно, посоветуется еще с министрами, вызовет послов Франции и Германии — хотелось бы узнать еще и их мнение, но… Ему уже предлагали договор по Дунаю, похожий на русско-турецкое соглашение по Босфору. Не идеальная, но гарантия будущей торговли и стабильности. Возможно, делегацию для заключения полноценного мира на Балканах стоило начинать готовить уже сегодня.

Берлин, Германская империя

— Что думаете? — перед Людендорфом выложили две фотографии.

Полковник только на днях вернулся из бывших САСШ и никак не ожидал, что его пригласят на встречу сам император и министр фон Бюлов.

— Это русские броневики, — Эрих вгляделся в снимки. — То самое второе поколение, о котором ходит столько слухов. В Америке у Макарова их еще не было, а тут… Деталей и глубины не хватает, чтобы понять, но тут их не меньше корпуса.

— Австрийцы докладывают, что насчитали не меньше двух тысяч машин, — грустно заметил фон Бюлов, и мысли Людендорфа тут же понеслись вскачь.

Австрийцы? Тогда, если учесть некоторые детали рельефа, первая фотография — это Белград. Вторая очень похожа на Кишинев. И на ней еще и дата стоит: пять дней назад… Но разве это возможно — перебросить такие силы за такой короткий срок на почти тысячу километров?

— Русские использовали румынские железные дороги? Почему никто из наших агентов это не заметил? — Людендорф на мгновение забыл, что находится не в штабе, а на приеме. Но его никто не стал одергивать. — Чтобы так быстро перевезти подобную силу, нужны были бы сотни поездов: такое невозможно пропустить, если только…

Он уже почти дошел до возможного предательства, но фон Бюлов его остановил.

— Макаров не использовал поезда.

— Броневики? Своим ходом? — голос Людендорфа дрогнул.

Во-первых, как штабист он прекрасно понял, какая титаническая работа была проведена, чтобы подобное стало возможным. До мурашек по спине. А во-вторых, как прусский офицер он еще и прекрасно представлял себе карту Европы, на которую словно по линейке ложились цифры. Белград — Вена: 3 дня. Вена — Берлин: еще 3. Берлин — Париж…

— Если бы мы так могли, то дошли бы до столицы Франции за… — аж дыхание сбилось от осознания того, как на самом деле близко находится их старый враг.

— Те же пять дней, — заговорил сам император. — И некоторые опытные офицеры считают, что это не может быть совпадением. Макаров не столько нам угрожает, сколько демонстрирует возможности. Подает пример.

— Я уверен, что это не приглашение действовать, — решительно тряхнул головой Людендорф. — Генерал Макаров всегда был за мирное решение. То, что он умеет воевать, вовсе не значит, что он не пытается до этого решить проблемы по-другому. И сейчас именно та самая попытка.

— Угроза?

— Демонстрация возможностей, тут я согласен с тем, что вам сказали. Но все-таки не для атаки Парижа. Тут лучше подумать не о французах, а для начала о себе. Что мы будем делать, если меньше чем через неделю две тысячи броневиков окажутся на улицах Берлина?

— Дадим бой. Доехать — не значит победить. Разве вы ничего не сможете противопоставить русским? — император пронзил Эриха взглядом, под которым хотелось только опуститься на одно колено и сделать, что приказано, но…

— В Америке нашли способ борьбы с генералом, — заговорил он. — Макаров был быстрее, он побеждал на поле боя, но некий Крамп научился поднимать людей… Десятки, сотни тысяч гражданских, кто-то с винтовками, кто-то с самодельными минами, но все вместе они могли сдержать даже русских.

— Вот видите…

— Но чего это стоило? Макаров все равно побеждал. Да, дольше, да, цена росла, но и цветущие города после этого начинали походить на кладбища. Я лично не хотел бы подобной судьбы для Берлина.

— А армия? Собрать, встретить…

— Мы соберем в одном месте, он ударит в другом. Это сила скорости, сила маневра, которую русские в последние годы возвели в абсолют. Как Англия доминирует за счет своего флота, так и Макаров… Он может позволить себе бить там, где мы слабы. Раз за разом. И пока мы не сравняемся в скорости, это не изменится.

— Пока не сравняемся, — Вильгельм вздохнул, а потом, словно приняв тяжелейшее решение и сбросив с плеч огромную тяжесть, даже улыбнулся фон Бюлову. — Тогда, Бернгард, передайте Францу-Иосифу, что мы поддерживаем его мирные инициативы на Балканах. И… отправьте Николаю второе письмо. Мы будем усиливать наше технологическое сотрудничество.

Дальше император продолжил уже про себя, но… Людендорф за годы постоянного общения с самыми разными людьми научился читать по губам. И слова «пять дней до Парижа», было видно, засели в самом сердце правителя Германии.

Париж, Франция

— Мари-Жорж, проходите, — председатель совета министров Комб был непривычно радушен.

Очень необычно, учитывая, что Пикар стал военным министром ему вопреки и поддерживал, скорее, его противника — Жоржа Бенжамена Клемансо. Тот совсем не зря получил свое прозвище Тигр, и его готовность действовать, а не говорить, очень импонировала Пикару. После того, что он видел во французских колониях, после того, как своими глазами наблюдал на примере русских, каких успехов можно добиться, если не бояться идти вперед, это казалось ему идеальным рецептом для развития и благополучия Третьей Республики.