Корсаков (СИ) - Кощеев Владимир

— Фу, — поморщилась наследница престола. — Как тебе не стыдно обсуждать со мной такие вещи⁈

Екатерина Юрьевна со смешком пожала плечами и вновь вооружилась чашечкой чая.

— Ну, знаете ли, мадемуазель, — сделав глоток, со значением приподняла брови императрица. — Каков ваш будущий муж будет в постели — это тоже крайне важно для семейного благополучия.

— Даже обсуждать это не хочу, — отмахнулась наморщившаяся Дарья Михайловна.

Некоторое время в личных покоях наследницы престола царило молчание. Императрица, посмеиваясь про себя, продолжала пить чай, пока её дочь сидела, глядя в окно. Наконец, Дарья Михайловна посмотрела на мать и решилась негромко спросить:

— А что они говорили?

Подвал центрального управления жандармерии.

Дверь открылась бесшумно, и в камеру вошёл мужчина в униформе шефа жандармерии. Сидящий на койке с книгой в руках человек поднял взгляд на своего посетителя и, заломив уголок листа, отложил чтение.

— Ну, здравствуй, Шепелев, — проговорил вошедший. — Смотрю, ты у нас уже совсем освоился. Книжки читаешь?

Произнося эти слова, жандарм взял томик и перевернул его названием кверху.

— «Жития святых»? — хмыкнул он. — Это правильно. О душе всегда полезно подумать, дорогой мой друг. Тем более за тобой грешков накопилось немало, в любой момент государыня спросить пожелает, как ты здесь поживаешь и не пора ли освободить занятые тобой казённые помещения. Что скажешь?

В главе рода Шепелевых сейчас уже нельзя было заметить любителя пропустить вечером стаканчик-другой. Да и у дам он бы ещё не скоро интерес вызывал. Сложно привлекательным быть для женского пола, когда тебя держат на голодном пайке и периодически водят на допросы, не позволяя нормально спать.

— Скажу то же, что и прежде, ваше императорское высочество, — откинув голову на холодную стену, заговорил узник. — Я не отдам вам свои наработки. Это моё детище, и если вы продолжите пытаться меня сломать, сработает приказ, и тогда моя нейросеть переедет во Францию. Вот обидно, наверное, будет, да?

Великий князь холодно усмехнулся. Он жестом пригласил войти в камеру своего помощника, и тот поставил для Виктора Павловича стул. На подчинённом были специальные перчатки — чтобы не оставлять следов в случае, если потребуется кому-то поправить черты лица.

— А зря, между прочим, хорохоришься, — пожал плечами Долгоруков, опускаясь на сидение. — Я ведь тебе честь по чести предлагаю: иди под мою руку, выйдешь отсюда моментально, и все обвинения в адрес твоего рода будут сняты. Уж ты-то должен понимать, хоть Катька и сидит на троне, но она — временная фигурка, свадебный генерал. Решение принимают Долгоруковы.

Шепелев улыбнулся, глядя на своего собеседника.

— Интересно, что же она скажет, когда узнает, как ты о ней здесь пренебрежительно высказываешься? — его высохшие губы едва не лопнули от усмешки.

Виктор Павлович хмыкнул и дал знак своему подчинённому. Тот коротко поклонился и, подняв руку, сложил пальцы в замысловатый знак. Тело Шепелева застыло, лишь глаза заметались по сторонам. Наложенный паралич позволял продолжать дышать, однако на этом его свобода кончалась.

— Я вижу, ты не понял, — произнёс великий князь, — всю серьёзность своего положения. Государыня сейчас слишком занята, чтобы вспомнить о такой мелкой сошке, как ты. Видишь ли, произошёл теракт, погибли сотни людей. И лишь от меня зависит, будет ли причастен к этому делу твой наследник. Или же ты пойдёшь под мою руку, и на месте униформы Шепелевых появится другой родовой знак.

На глазах Шепелева проступили слёзы. Не от боли или отчаяния — всё проще, просто ему требовалось моргнуть. Но подчинённый великого князя продолжал удерживать узника без движения.

— Как ты понимаешь, сейчас мне крайне выгодно представить дело так, будто в теракте виновен твой наследник. Одним махом Долгоруковы получат доступ ко всем твоим активам на законных основаниях, — продолжил речь Виктор Павлович. — Реального виновника мы всё равно найдём. Есть у нас свои способы информацию добывать. Но если ты не согласишься, для Шепелевых будет уже не важно. Ведь за терроризм вас не только из благородных вычеркнут, но и казнят всех до единого. Так что посиди, подумай, какое наследие ты оставишь в истории. Первого создателя нейросети, изменившей мир, или кучки жалких террористов, устроивших кровавую бойню среди мирного населения.

Ещё один жест, и человек великого князя провёл ладонью перед лицом узника. Шепелев тут же заморгал и принялся тереть глаза, которые жгло огнём. А когда он отнял ладони от лица, в камере он был один.

— Тварь, — сквозь зубы выдохнул глава рода.

Госпиталь имени его превосходительства С. П. Боткина . Иван Владимирович Корсаков.

Новый день службы начался с вызова в госпиталь матушки. И я всю дорогу чувствовал себя крайне странно. Анастасия Александровна Корсакова сама может справиться с любой проблемой, к тому же у неё куча интернов в подчинении, которыми можно заткнуть прорехи в расписании.

— Сегодня у нас будет не так много работы, — заговорил Метёлкин, когда мы уже приехали. — Идёмте, Иван Владимирович, нас уже ждут.

И это действительно было так. На крыльце нас встречал заведующий госпиталем. Держа руки за спиной, он глядел поверх наших голов, рассматривая утреннее небо. Казалось, на лице мужчины с только начавшими седеть чёрными волосами царит безмятежность. Но мы были знакомы, и я прекрасно знал, что Олег Семёнович Четвертак с точно таким же лицом мог сообщать как об успехах госпиталя, так и констатировать смерть пациента.

Полвека на службе кого угодно сделают достаточно чёрствым, чтобы относиться к своей работе со всей серьёзностью, но при этом не драматизировать её. Это внешне он выглядел на пятьдесят, однако на деле уже перевалил за семьдесят.

— Доброе утро, Всеволод Серафимович, Иван Владимирович, — поприветствовал нас заведующий, стоило нам приблизиться к крыльцу. — Рад видеть вас в нашем госпитале.

— Утро доброе, Олег Семёнович, — кивнул ему Метёлкин.

— Здравствуйте, ваше высокородие, — ответил я.

Четвертак наградил меня внимательным взглядом, после чего дал знак следовать за ним. Мы прошли через приёмный покой, в котором кипела жизнь — ходили санитары, медсёстры заполняли документацию, в зале ожидания сидели на стульях пациенты. Заведующий шагал вперёд, двигаясь так быстро, что в нём невозможно было бы заподозрить мужчину семидесяти лет.

Мы вошли в лифт, и Четвертак ткнул в кнопку нужного этажа. Двери за нами плавно закрылись, и только здесь Олег Семёнович заговорил.

— Итак, господа, я не просто так вызвал вас себе на подмогу, — начал он. — После того, что случилось позавчера, к сожалению, сразу шесть интернов уволились со службы. Так что у меня на руках внезапно оказалось слишком много пациентов, которых некому взять на себя. Ваша матушка, Иван Владимирович, конечно, сильный целитель, но и она не Господь Бог. А вы сейчас сами убедитесь, что помощь людям требуется срочно.

Я кивнул, а Метёлкин удостоил меня подозрительным взглядом. Но пока Всеволод Серафимович не вздумает обвинять меня в фаворитизме, пусть смотрит. О том, что у матушки интерны разбежались, я был осведомлён, но не думал, что сюда направят целителей из корпуса, да ещё и нас.

Да и как бы я это сделал? Расписание составляется Ларионовым, либо одним из его многочисленных секретарей. А мы с главой корпуса так и не встретились после того раза на приёме.

— Приехали, — объявил Четвертак. — Следуйте за мной.

Как только створки раскрылись, я тут же почувствовал запах крови, антисептиков и хлорки. Уши уловили писк приборов, тихие стоны, обрывки молитв. Весь этаж реанимации был заполнен, над каждой палатой горела красная лампа.

— После теракта жандармы стали активнее работать, — начал объяснения Олег Семёнович. — К сожалению, несмотря на всю их выучку, преступники тоже не цветочки нюхают. Официально, конечно, никто этого не скажет и не признается, но весь этот этаж отдан выжившим из подразделения специального назначения нашей жандармерии.