Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван

Но здесь, в этом зале, не было ни предательства, ни боли. Их мечи скрещивались в радости, как голоса в песне. Они наступали, отступали, кружили — и улыбались друг другу… Особенно меня порадовала улыбка Торгнира — добрая и лучащаяся под взглядом любимого отца…

Вокруг них бились и другие — пары, тройки, целые стены щитов. Но этот круг был особенным. Здесь не было ни победителей, ни побеждённых. Каждый удар был началом нового танца, а каждая рана — поводом для шутки.

И когда я бросил на них взгляд — сквозь само пространство между мирами, — Торгнир поймал его. Он улыбнулся мне, а затем — одновременно с отцом — поднял меч.

Их клинки скрестились над головами в салюте.

— ЖИВИ, РЮРИК! — крикнул Ульрик Старый. — ЖИВИ ЗА НАС! ЗА ТЕХ, КТО НЕ ВЕРНУЛСЯ!

— Он справится… — тихо сказал Торгнир. — Ведь его детям нужен отец…

И они снова сошлись. Но в этом последнем поединке уже не было ни злобы, ни спешки. Только любовь. Та, которую они не умели выражать при жизни. Та, что нашла свой язык здесь, в Вальхалле…

Тем временем в глубине зала открылась каменная дверь. И в проем хлынул невероятный свет. Он был золотым, как растопленный мёд, как солнечный луч сквозь облако, как первый рассвет после бесконечной ночи. В этом свете кружились белые и огромные крылья, мягкие, как пух одуванчика или ткань облаков…

То были Валькирии.

Их крылья поднимали волосы на головах воинов, и от этого прикосновения лица смельчаков становились спокойнее, а улыбки — шире. Иногда одна из них опускалась к столу, касалась плеча какого-нибудь парня, и тот улыбался так, будто вспоминал самое счастливое мгновение в своей жизни.

Одна из валькирий — самая высокая, самая светлая — отделилась от круга и шагнула ко мне. Её лицо было скрыто под шлемом, но я знал — она улыбается. Она протянула руку — и в её ладони лежало что-то маленькое, золотое и пульсирующее.

Две нити, сплетённые в одну — тонкую, но прочную, как канат, которым крепят драккар к причалу в самый сильный шторм. Одна — золотая и горячая, как кровь в жилах. Другая — серебряная и холодная, как лунный свет на снегу.

— НЕ ВРЕМЯ! — заорали воины хором. Их голоса слились в один — гулкий, как камнепад, как прибой, как битва тысячей мечей. — НЕ ВРЕМЯ УМИРАТЬ, КОНУНГ! ВСТАВАЙ! ТВОИ ДЕТИ ЖДУТ! ТВОЯ ЖЕНА ЖДЁТ! ТВОЙ НАРОД ЖДЁТ!

Этот рёв отбросил меня тараном обратно, и я открыл глаза. Берр по прежнему сверлил меня взглядом, но от былой решимости там не осталось и следа — теперь там сочился страх…

— СТРЕЛЯЙТЕ ЕЩЁ! — заорал он.

Лучники щёлкнули тетивой. Одна из стрел вошла мне в левое плечо, а другие нашпиговали щит.

— Я убью тебя. — зарычал я, направив топор в сторону предателя.

Затем выхватил глиняный горшок с «Пламенем Суртра», поджёг фитиль и метнул снаряд в группу всадников. Горшок упал в двух шагах — и погас. Смесь так и не загорелась.

— Даже боги против тебя! — громко заржал Берр.

Он рывком выхватил лук у одного из лучников, натянул тетиву. Но я опередил его.

Мой топор соколом взлетел в воздух и по прямой траектории понесся в сторону предателя. Берр попытался уйти из-под удара, но конь, испуганный запахом крови и криками, шарахнулся в другую сторону.

Бродекс вонзился купцу в ногу. Выше колена. Рассекая мышцы и сухожилия. Берр заорал, упал с коня и забился в грязи.

— УБЕЙТЕ ЕГО! — завопил он. — СЕЙЧАС ЖЕ!

— КТО ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ ПЕРВЫМ⁈ — взревел я и вспомнил смех Бьёрна… Так я и поступил — захохотал, как сам дьявол…

Самые слабонервные отступили на шаг. Двое подхватили Берра и потащили к воротам.

— СТОЙТЕ, ТРУСЫ!

Я было бросился за ними.

Но меня быстро урезонили… Шаг за шагом. Удар за ударом. Самые верные псы Берра встали стеной и двинулись на меня, как лавина. Их щиты сомкнулись, копья уставились мне в лицо. Ублюдки знали, что я ранен, и что если они всё сделают правильно, я быстро сдохну.

Я поднял бродекс, сжал рукоять и шагнул навстречу.

Первый удар разбил мой щит в щепки. Копьё скользнуло по лезвию бродекса, высекло искры и вонзилось мне в левое бедро. Я упал на одно колено. Кровь хлынула из раны, заливая штанину.

Я невольно подумал: а сколько ещё во мне этой крови? Хватит ли, чтобы доползти до двери?

Тряхнув головой, я встал на ноги. За спиной, в тереме была Астрид и мои нерождённые дети, которых я даже не видел, но уже любил. Любил так, что сердце разрывалось от каждого удара. Любил так, что готов был умереть — но сначала убить всех, кто встанет между нами.

— БЕЙТЕ ЕГО! — заорал какой-то рыжий верзила.

Мир превратился в кровавую мешанину.

Они лезли со всех сторон, как черви из гниющей падали. Я перестал считать. Я перестал быть человеком. Я превратился в бурю. Я был той самой темной силой, что стоит между ними и дверью, за которой кричала моя жена, рожая моих детей.

Топор вошел в чье-то лицо — размозжил нос, выбил зубы, проломил скулу. Я выдернул его, и вместе с лезвием вылетел окровавленный осколок кости, прилипший к стали. Враг упал на колени, завыл, схватился за лицо, но я уже добил его — рубанул сверху, раскроив череп до подбородка. Глазное яблоко выскочило из орбиты и повисло на тонком нервном волокне, качаясь из стороны в сторону.

Другой сунулся под руку с длинным узким кинжалом. Я перехватил его запястье, сжал с такой силой, что кости хрустнули, и, не отпуская, всадил его же нож ему в бедро, прямо в артерию. Кровь хлынула рекой… Он закричал, попытался вырваться, но я полоснул еще раз — по горлу, распарывая трахею.

Кто-то с разбегу ткнул меня копьем в ногу. Я зарычал, схватился за древко, вырвал его из рук нападавшего и с силой всадил дротик ему в живот. Наконечник прошел сквозь кольчугу, пробил кожу и мышцы. Он упал, нанизанный на собственное оружие, забился в агонии, выпуская в грязь остатки своей жизни.

Мои руки двигались сами — быстрее, чем я успевал думать. Мое тело уклонялось от ударов, которые я даже не видел. Моя ярость питала меня, как огонь питает сухие дрова, сжигая все — усталость, боль, сомнения. Но их было слишком много. Шаг за шагом они теснили меня к двери. Я отступал, оставляя за собой кровавый след. Моя кровь и их кровь смешались в грязи в единое липкое, чавкающее месиво…

Крыльцо было уже близко. В двадцати шагах. В десяти. В пяти. Я видел дверь. Я слышал за ней крики Астрид. Я знал, что там, внутри, рождается мое будущее. Кто-то с разбегу ударил меня тяжелым щитом в грудь. Я отлетел на два шага, ударился спиной о дверной косяк и с грохотом рухнул на ступени. Голова мотнулась назад, затылок врезался в дерево, шлем слетел и покатился куда-то в темноту, звеня железом. Я остался беззащитным, с открытой головой.

— НЕ ПУЩУ! — заорал я диким вепрем. — НИКОГО НЕ ПУЩУ!

Я уперся спиной в дверь. Дерево было холодным и шершавым. Я чувствовал его сквозь рваную рубаху, сквозь пробитую кольчугу, сквозь кожу. Я чувствовал, как за этой дверью бьется сердце моей жены. Я слышал её крики от родовой боли. Самой страшной и самой святой боли на свете… И я вторил ей своим рёвом берсерка…

В этот миг краски мира поблекли, звуки стали глухими, как под толщей ледяной воды. Я закрыл глаза — и открыл их уже не в Новгороде.

Я сидел на краю пропасти — между жизнью и смертью. Внизу горели звёзды. А рядом со мной возник Один. Он бросал маленькие камушки в бездну и задумчиво следил за их полётом. Затем он усмехнулся и протянул мне руку. В его ладони лежала та самая нить. Две жизни в одной нити. Золотая и серебряная. Сплетенные в одну тугую, пульсирующую живым светом спираль.

— Пора… — его голос сложился в шелест страниц древней саги. — Ты дал им тело. Ты дал им кровь. Теперь дай им имя.

— Харальд, — выдохнул я, и слово вышло вместе с кровью, хлынувшей из прокушенной губы. — И Сигрид.

— Хорошие имена, тяжёлые… — кивнул Один, и в уголках его губ промелькнула улыбка. — Такие нужно носить с достоинством.

Затем бог положил руку на мою голову — и боль ушла. Как будто её никогда и не было. Исчезла жгучая, раздирающая боль в плече, исчезла ноющая, пульсирующая боль в боку, исчезла тупая, грызущая боль в ноге. Осталась только сила. Холодная, чистая и бесконечная. Сила льда и ветра. Сила, которая поднимает драккары на гребни волн и сокрушает скалы.