Но его там не оказалось!
Она думала поиграть со мной, распалить, расслабить, одурманить — и в этом она была абсолютно искренна, но потом она намеревалась бросить меня в пасть этому шакалу.
Но всё сложилось немного иначе.
Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.
Она была шокирована тем, что в номере никого не оказалось.
Казачок где-то заплутал. Она поначалу растерялась, но взяла себя в руки и начала «импровизировать».
Ей было не всё равно, перед глазами всплывала картинка, как трепетно дёрнулось её тело, она была возбуждена и хотела меня, об этом говорили её торчащие соски и влага.
Но…
То, что я принял за подавленную чувственность, на деле оказалось концентрацией самки богомола.
Марина оказалась не комсомолкой с правильным воспитанием, а расчётливой девицей на уме.
Хладнокровной хищницей.
«Выключи свет»…
Во время секса в прошлый раз она ждала, что в номер войдёт он.
В момент наивысшей человеческой уязвимости.
Ведь близость — это момент крайней уязвимости для мужика.
Как физической, так и духовной.
Подло пользоваться таким моментом. Будет «всё-всё». Ну и дураками же бываем, мы, мужики…
Вот что ввело меня в ступор в первые секунды, а не оскал и нож в руке у Гришани.
Какая ирония. Я, кажется, совсем недавно говорил, что хотел бы встретить Гришана, чтобы понять, кто из нас сильнее.
Так вот он, прямо перед тобой, господин хороший, товарищ мой закадычный, Лёха Кириллов.
Этот самый Гришенька.
Понимаю, что попал в лапы недоделанных «Бонни и Клайд».
И если во время прогулки в беседе с Мариной я немного сомневался, что пылкую комсомольскую комсоргшу притягивают такие мрази, как Гришан из «Плахи», то теперь мой скептицизм растаял как дешёвый сахарный леденец.
Марина подталкивает меня сзади рукой в спину к Гришану:
— Ты что, онемел? Или язык проглотил? Слышал, бабки гони!
Я никогда не переваривал всех этих блатных жиганчиков, но ещё большее, поглощающую брезгливость вызвали у меня их подруги.
Ситуация заставляет вернуться в реальность, в которой Марина оказалась двурушной ехидной, подколодной змеёй.
Наклоняю голову и смотрю на Гришана. В первый момент я действительно немного испугался, чего врать себе.
Холодный блеск клинка, его уверенная небрежная поза, превосходство в весе, Марина, включающая свет за спиной, — всё это работало на образ пугающего мачо.
Но только этот урод не учёл одного…
— Слышь, фармазон, недоделанная звезда советского шоу-бизнеса, с чего ты взял, что я стал бы с тобой делиться, если бы, как ты выражаешься, я подрезал бабки у того пассажира?
— Марина Владимировна, вы слышите? Это слова не мальчика, но мужа! Дорогой именинник, я совсем не хотел тебя задеть. Прости меня, грешного… не сердись на меня. Ты же не сердишься? — он мило улыбается.
— Гриша, что-то мне не спокойно, давай с этим заканчивать…
Я оборачиваюсь и вижу глаза не женщины, а стервятницы.
— Да, Гриша, давай заканчивать. Я лично у тебя что-то брал?
Казачок понимает, куда я клоню:
— Ты, фраерок, где чалился? Где тебя так учили с уважаемыми людьми разговаривать?
Всем этим словечкам я научился у одного из моих рабочих в Мостострое, там, в моём прежнем прошлом, которое для этих людей — будущее.
Я вспоминаю известный мем, развожу руки в стороны и оборачиваюсь как Траволта из фильма Тарантино.
— А где ты здесь видишь уважаемых людей? Решил подложить под меня свою мазу, взять на пушку, думаешь, я лапки кверху, хенде хох? Тьфу.
Я знаю, что плевок на территории оппонента является жёстким вызовом.
Ну а что мне терять? Я уже не чувствую страха.
Потому что я точно знаю: он не может мне навредить. Ни он, ни его нож, ни его угрозы.
Завтра я проснусь в той же кровати, под тем же гимном, с той же трещиной на потолке.
А вот большой вопрос: где будет он, Гришан.
И я смотрю на него с лёгкой, почти дружеской усмешкой. Он стоит передо мной, крутит нож, пытается казаться опасным.
А мне вообще не страшно.
Я вижу в нём не опасного хищника, а статиста, который слишком уверен в своей роли.
В моём завтра я могу превратить его в моего союзника и учителя по криминалу, как Аллу-аккордеонистку.
Могу сдать прямо с утра ментам.
Могу освистать его выступление с десантурой и устроить свои песни и пляски прямо на сцене. Ведь друзья у Серёги, пришедшие сегодня на концерт, как на подбор, здоровенные широкоплечие русские красавцы.
— Гришан, — говорю я, и голос звучит спокойно, даже лениво. — Ты знаешь, что самое смешное? Ты думаешь, что ты меня пугаешь и имеешь надо мной власть. А на самом деле ты просто часть моего дня. Ты просто очередная декорация. Я забуду о тебе через пару дней. А ты — нет.
Он долго щурится, разглядывая меня, и я вижу, как его пальцы сжимают рукоятку ножа.
— Ты думаешь, ты сильный? Ни хрена. Попробуй заставь меня сделать то, что у тебя на уме. Ну давай. Хочешь денег? Много денег? Ну так возьми! Заставь меня отдать их! Не можешь?
Я смотрю на него и чувствую, что он всего лишь фигура на доске моей жизни, которую ты уже переиграл и съел.
— А вот я могу заставить тебя сделать то, что у меня на уме. Сегодня был длинный и, как выясняется, совершенно катастрофический день. Марина, во многом благодаря тебе. Ты раскрыла мне глаза на кое-что.
Встречаюсь с её холодным взглядом.
— Я не знаю, Марин, где ты проснёшься завтра, но знай: всю свою оставшуюся жизнь мне важно, что ты чувствовала в лифте и в тот день. Мне важно и то, что, увы, ты не смогла почувствовать сегодня со мной.
Я киваю в сторону Гришана:
— Он тебя до добра не доведёт. В итоге в лучшем случае тебя найдут закопанной где-нибудь в чемодане на Кипре.
— Да что ты за чушь несёшь? — казачок уже кипит и держит нож наготове.
— Чувак, ты думаешь, сила в страхе? Или в ноже, который ты сжимаешь? Я уже умирал много раз. Сила в любви! Которой ни у меня, ни у тебя в настоящее время нет.
В его глазах я вижу секундную растерянность, он не отводит глаз от моей груди.
Я будто обнажил его, он не смотрит на Марину, чтобы не выдать правду, не выдать то, что у него на душе.
Гриша направляет остриё кинжала в сторону моего сердца.
Он не любит Марину — просто трахает и использует в своих схемах.
А Марина…
Марина рада быть рядом с таким самцом. Тёмная сторона её сердца зачастую подсознательно толкает Гришаню на безумные поступки.
Он хочет удовлетворять её хотелки. И она принимает это.
— Заставь меня отдать тебе деньги, или покажи Марине своё истинное лицо…
— Да ты уже заколебал! — Гриша бьёт меня в грудь своим ножом.
На самом деле я знаю, что он не сможет остановиться даже в том случае, если бы я отдал ему всё, что он требовал.
Марина кричит:
— Нет! Неееет! Что ты наделал, Гриша!
Я падаю назад на неё и через пару мгновений ощущаю, как лежу на её коленях, её руки держат мою голову.
Марина время от времени пытается зажать ножевые раны на моей груди, из которых проступает кровь.
Гриша нависает надо мной и злобно смотрит на меня.
Он убил бы меня, даже если бы я не произнёс ни одного слова.
Умирать от удара ножом — не то же самое, когда тебя вырубают ударом и отправляют в нокдаун.
Сначала я испытываю дичайшую боль в области груди, потом чувствую прям горячую кровь, расплывающуюся по одежде, а потом быстро нарастающую слабость, мне трудно пошевелить даже пальцем руки.
Нет, ну его на хрен, это одна из самых неприятных смертей. Больше ни за что не буду подставляться под нож.
А дальше сознание меркнет, и я вырубаюсь.
День Десятый.
— … свободных, навеки сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…
Я просыпаюсь голый под простынёй, вставать нет никакого желания.
