Кавказский рубеж 11 (СИ) - Дорин Михаил

Я поздоровался с каждым из парней, познакомился с теми, кого увидел впервые. За те пять лет, что я не служу в Торске, там появилось много молодых лётчиков.

— Вас сколько сюда приехало? — спросил я у одного из парней.

— В телеграмме сказали откомандировать 6 экипажей Ми-8 и по три экипажа Ми-24 и Ми-28. Куда столько, я пока не понимаю.

— Скоро узнаём.

Я огляделся, выискивая в толпе одно знакомое лицо, которое, казалось, должно быть здесь обязательно.

— А Кеша где? Петров? Кто посмел не взять моего штурмана? — спросил я у другого парня, стоящего рядом.

И в этот момент из-под правой плоскости крыла, донёсся грохот падающего железа. Следом за ним послышался такой смачный, многоэтажный «комментарий» от местных техников, что стало понятно, кто виновник нарушения спокойствия.

— Да не трогай ты там ничего, твою дивизию!

— Товарищ майор, пожалуйста, руки держите в карманах!

Толпа лётчиков и бортовых техников дружно загоготала. Я же расплылся в улыбке, радуясь появлению моего старого друга.

— Кеша в своём репертуаре, — тихо сказал я, смотря как выплывает на свет крупная фигура Петрова.

Он шёл, вжав голову в плечи и держа руки в карманах. Только он прошёл между стойками шасси, как его что-то там заинтересовало. Тут же на это обратил внимание один из техников.

— Иннокентий Джонридович, ради Бога, не трогайте стойку шасси. Её недавно меняли. Всякое может быть…

— Да понял я. Руки в карманах держу, — проворчал недовольный Кеша.

Ничего не поменялось в нём. Мой старый боевой товарищ, штурман от Бога, с которым мы налетали сотни часов и выходили из таких переделок, что страшно вспомнить. Здоровенный, плечистый детина с простым, открытым лицом деревенского парня и добрейшими глазами. Он шёл, засунув огромные ручищи в карманы лётной куртки, словно пытаясь спрятать их от греха подальше.

— Ну, я ж просто посмотреть хотел… — бубнил он себе под нос, подходя к нам. — Там заклёпка какая-то странная была…

Увидев меня, Кеша замер, и его лицо озарилось счастливой улыбкой, от которой, казалось, даже на хмурой бетонке стало светлее.

— Командир! — рявкнул он басом и, забыв про карманы, раскинул руки для объятий.

— Здорово, Кеша! — я шагнул навстречу, и тут у меня перехватило дыхание.

Иннокентий стиснул меня в объятиях, будто я его последняя соломинка в жизни.

— Командир, я так рад! Ты не поверишь… — поднял меня Кеша и начал трясти.

Я прям ощущал каждый свой позвонок от такой «любви».

— Кеша, верю. Можешь меня поставить, — похлопал я Петрова по спине и он меня отпустил. — А ты как всегда — сначала ломаем, потом летим⁈ Шучу.

— Да ну тебя! Это ж техника, она ласку и смазку любит. А они орут сразу… Я ж аккуратно! А ты видел, что в этом самолёте кресла мягкие? — добродушно отмахнулся Кеша, хлопнув меня по спине так, что у меня перехватило дыхание.

Вокруг снова засмеялись. Кеша был ходячей катастрофой, но беззлобной и какой-то уютной. То кружку с чаем на карту опрокинет, то головой в вертолёте приложится, то, вот как сейчас, техника до инфаркта доведёт. Но штурманом он был гениальным, и за это ему прощали всё.

— Рад тебя видеть, дружище. Как семья?

— Нормально. И если честно, я рад, что свалил. Немного перезагружусь. Ты ж понимаешь, пелёнки, присыпки, каши, смеси… Когда у тебя четверо детей, как никогда любишь свою работу.

Я улыбнулся и снова приобнял Кешу. Вот по ком, а по Кеше я всегда скучал.

Разговоры стихли сами собой, стоило к нашей группе подойти невысокой, коренастой фигуре.

— Всем добрый вечер, — услышал я за спинами ребят голос Казанова.

На нём была такая же, как у нас, кожаная куртка-«шевретка», только вид она имела куда более бывалый. Потёртости на локтях были до белизны, на рукавах характерные заломы. В этой куртке он явно провёл много времени и не один десяток командировок. Никаких погон, никаких лишних знаков различия.

Хотя, думаю, что Виталий Иванович уже должен быть минимум полковником КГБ.

В одной руке он держал пухлый кожаный портфель, явно набитый документами, а на плече у него висела обычная парашютная сумка, лямки которой врезалась в плечо.

Казанов обвёл всех внимательным, цепким взглядом, задержавшись на каждом лице.

— Вижу, что все на месте.

Казанов кивнул, а потом его взгляд упал на моего друга Петрова, который старательно прятал руки в карманы. Уголки губ Виталия дрогнули.

— Иннокентий Джонридович, надеюсь, самолёт вы ещё не успели разобрать на сувениры? А то нам на нём лететь всё-таки, — с иронией протянул он.

Строй сдержанно хмыкнул, а Кеша густо покраснел, став похожим на большой помидор.

— Все на месте. Я проверил, — прогудел он.

— Это хорошо. Чего мёрзнуть? Давайте на борт, мужики. В ногах правды нет. Размещаемся, греемся. Время не ждёт, — сказал Казанов, перехватил портфель поудобнее и мотнул головой в сторону трапа.

Через пару минут мы поднялись на борт.

Это был не обычный пассажирский борт, а салонный вариант для командования, но без излишеств.

Казанов, ни слова не говоря, занял первое кресло справа, сразу же выложив портфель на откидной столик. Остальные рассаживались позади.

Закинув сумку в дальний конец самолёта, я плюхнулся в кресло рядом с Кешей.

— Хорошо сидим. Только не привычно. У меня задница не привыкла к такому комфорту, — пробормотал Кеша, устраиваясь поудобнее.

Через несколько минут мы вырулили на полосу для взлёта. Вскоре гул двигателей усилился, переходя в ровный, мощный вой. Самолёт дрогнул, начал разбег и через несколько секунд, плавно оторвавшись от бетонки Чкаловской, ушёл в чёрное подмосковное небо.

Пока мы набирали высоту, в салоне перекидывались короткими фразами, но стоило самолёту выйти в горизонтальный полёт, как напряжение последних часов дало о себе знать.

Я откинул голову на подголовник, прикрыв глаза. Но тут рядом завозился Кеша.

— Саныч, ты как? — шёпотом спросил он.

— Нормально, Кеш. Думаю и медленно моргаю.

— Ага, а я спать. Дома Ленка, малой зубы режутся, старшие уроки не делают, собаку выгулять надо, кота покормить, рыбкам аквариум почистить. Ну и тёща ещё с нами… Короче, командировка — это единственный шанс выспаться, — честно признался он.

С таким списком «домашних жителей» и правда — только в командировке и можно выспаться.

И действительно, не прошло и пяти минут, как с соседнего кресла донеслось мерное, уютное посапывание. Кеша спал, скрестив руки на груди, с совершенно счастливым выражением лица. Многие парни тоже задремали, пользуясь моментом.

Я же спать не мог. Кеша начал разгонять свой храп до максимальных децибел.

В начале салона горел только один индивидуальный светильник. Виталий Иванович Казанов не спал. Он сидел, склонившись над столиком, водрузив на нос очки в тонкой оправе. Перед ним были разложены какие-то карты, схемы и стопка чёрно-белых фотографий. Видимо, аэрофотосъёмка. Он брал один снимок, долго рассматривал его, что-то помечал карандашом в блокноте, затем брал следующий. Выглядел он напряжённым.

Встав с кресла, я пошёл к месту Казанова.

— Не спится, Александр Александрович? — спросил он, не поднимая головы, когда я остановился рядом с его креслом.

— Зато хорошо думается. Я присяду, — сказал я.

— Да пожалуйста.

— Это был не вопрос. Но что спросить у меня есть.

Казанов молча кивнул, не отрывая взгляда от бумаг.

Я опустился в мягкое кресло и невольно скосил глаза на разложенные перед ним чёрно-белые снимки. Сначала это был просто набор серых пятен и линий, но я быстро зацепился за знакомые ориентиры. Изгиб реки Сунжи, характерная геометрия кварталов…

Я наклонился чуть ближе.

На центральном снимке чётко просматривалось массивное здание с площадью перед ним. Это был Совет министров республики. Рядом, на другом фото — железнодорожный узел, хитросплетение путей и здание вокзала. А вот этот вытянутый район с промзоной, уходящий вдаль — точно Старопромысловский.