Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил

Я послушал грудь трубкой. Справа дыхание проводилось, слабое, жестковатое, но по всему полю. Легкое держалось расправленным, шов не пропускал. Температура к утру держалась около тридцати восьми. Для первых суток после такой раны это было почти прилично.

— Кашлять заставляй, — сказал я Кузьме Лукичу. — Понемногу, через боль. Подушку к груди прижимать и кашлять. Иначе там все закиснет, и получим воспаление на неделе.

— Заставлю. Он смирный.

— И поить. Бульон с полудня, если не вырвет.

Кузьма Лукич кивнул и посмотрел на Егора долгим взглядом. Потом на меня. Ничего не сказал, но я понял. Вчера этот парень лежал синий и не дышал, а сегодня просит пить. Фельдшер за пятьдесят с лишним лет жизни такого не видел и теперь пересматривал что-то у себя в голове.

Пусть пересматривает. Полезное занятие.

Обоз пришел после полудня. Небольшой, четыре подводы, под конвоем десятка солдат. Привезли патроны, сухари, керосин, почту и прочее.

А еще с обозом приехал человек, который к патронам и сухарям отношения не имел.

Он слез с подводы и первым делом отряхнул шинель. Шинель была новая, офицерского сукна, и сидела на нем как на манекене в витрине. Из-под папахи блестели очки, тонкая золотая оправа, стекла чистые. В руках чемодан желтой кожи и еще какой-то ящик, перетянутый ремнями. Сапоги на нем скрипели. Здесь этот скрип звучал как музыка из другой жизни. Я подходить к нему не стал. Черт его знает, кто это. Пусть командир разбирается.

Минут через десять меня позвали к Лихареву.

В штабной землянке приезжий стоял навытяжку у стола, уже без папахи. Молодой, года двадцать три, лицо чистое, выбритое до синевы. Субординацию он соблюдал, но подбородок он держал приподнятым, как держат его люди, которым с детства объяснили, что они лучше окружающих.

— Вот, доктор, — сказал Лихарев, кивнув на бумагу перед собой. — Пополнение тебе. Принимай.

— Зауряд-врач Ростовцев, — отчеканил приезжий. — Евгений Николаевич. Императорская Военно-медицинская академия, пятый курс. Выпущен по военному времени, направлен в распоряжение врача отряда.

На слове «зауряд» он чуть запнулся. Видно было, что слово ему не нравится и носить его он собирается недолго. На войну, что ли, за наградами пришел? Получить бонус к будущей блестящей карьере?

— Дмитриев, — сказал я. — Вадим Александрович.

Он осмотрел меня. Именно осмотрел, сверху вниз, от стриженой головы до сапог в засохшей грязи. Взгляд у него при этом был такой, каким осматривают подозрительный товар на рынке.

— Мне говорили о вас, — сказал он.

Лихарев переводил взгляд с него на меня и обратно. Соображал он быстро и кое-что понял раньше, чем я успел что-то ответить.

— Значит, так, — сказал он. — У нас тут просто. Врач отряда один, вот он. Вы, Ростовцев, ему подчинены по всей медицинской части, что в вашем предписании и написано. Приказы его исполнять как мои. Разместят вас, землянку укажут. Все, господа, у меня дела.

Мы вышли наружу. Ростовцев щурился на белесое небо и на наш поселок из земляное, и по лицу его было видно, что действительность расходится с ожиданиями.

— Идемте, — сухо произнес я. — Покажу хозяйство.

— Извольте.

Хозяйство я ему продемонстрировал все, прям по порядку. Операционную с медными тазами, чистую землянку, сортировочную, кишечную, и прочее. У кишечной он остановился на пороге, достал платок и приложил к носу. Запах там стоял известный, его никаким мытьем и хлором до конца не выведешь.

— Это лазарет, — сказал он.

— Это лазарет. Другого на пятьдесят верст нет.

В операционной Кузьма Лукич как раз кипятил инструменты в моем жестяном стерилизаторе. Ростовцев подошел, посмотрел на это дело сквозь свои золотые очки и поднял брови.

— Позвольте. Вы стерилизуете в этом? В жестянке? А где барабаны Шиммельбуша? Где сухожаровой шкаф, автоклав, наконец? У профессора Бергмана в клинике за такое кипячение фельдшера выставили бы за дверь в тот же день. Если этого вам не привезли, надо было потребовать. Министерство обязано поставлять на фронт все необходимое.

Кузьма Лукич распрямился. Он был старше этого мальчика лет на тридцать и зубы рвал, когда тот еще под стол ходил.

— Автоклав, ваше благородие, штука хорошая, — сказал он спокойно. — Только его сюда не завезли. А жестянка кипятит справно, и раны у нас чистые стоят, спросите кого угодно.

— Раны у вас чистые. — Ростовцев усмехнулся уголком рта. — Ну разумеется.

Он прошелся вдоль ящиков с медикаментами, взял склянку с моей пенициллиновой мазью, посмотрел на свет, поставил на место. На лице у него было написано вежливое отвращение образованного человека, попавшего в знахарскую избу.

— Скажите, Вадим Александрович. — Он повернулся ко мне. — Я, видите ли, перед отъездом справлялся в штабе о будущем начальстве. Простое любопытство, ничего более. И вот что странно. В списках выпускников Академии вы не значитесь. Ни Московского университета, ни Дерптского, ни Казанского. Нигде. Экзаменационная комиссия, свидетельство военного времени, Красный Крест. Согласитесь, биография удивительно короткая.

— Соглашусь, — сказал я. — Короткая.

Он ждал продолжения. Оправданий, объяснений, обид или жесткого ответа. Но я молчал и смотрел на него. Пауза висела, и с каждой секундой она работала на меня, а не на него.

— Что ж. — Он поправил очки. — Я лишь хочу сказать, что медицина есть наука. Scientia. Асептика Бергмана, физиология Павлова, хирургия Коховского института. Наука делается в клиниках и лабораториях, а не… — Он повел рукой вокруг. — Не в землянках, при лучине, народными средствами из склянок. Я подчиняюсь предписанию, разумеется. Но я хотел бы, чтобы между нами была ясность.

Ясность. Хорошее слово. Ясность я люблю. Высокомерная позиция этого… скажем так, гостя, мне понятна. Но сейчас она столкнется с реальной жизнью, и это будет сродни столкновению морды и стола.

— Будет вам ясность, Евгений Николаевич. Вы приняты, оформлены, зачислены на довольствие. Добро пожаловать на настоящую войну. А раз вы так радеете за науку, наука у меня для вас найдется. С завтрашнего утра принимаете кишечную землянку. Тифозные и дизентерийные, двадцать два человека. Утренний и вечерний обход, температурные листы на каждого, учет стула. Дальше. Санитарный надзор по отряду: отхожие места, кухня, вода. Осмотр на вшивость по ротам, банные дни, вошебойка. И вся отчетность по лазарету, ведомости, требования, рапорты в санитарную часть. Форма пятнадцатая вам знакома? Познакомитесь.

Лицо у него вытягивалось с каждым пунктом. К концу списка он смотрел на меня уже без вежливого отвращения. С обыкновенной злостью.

— Позвольте, — сказал он. — Я хирург. Меня готовили к операционной работе пять лет. Вши и отхожие места входят в обязанности фельдшера, на худой конец санитарного унтера, но никак не…

— От дизентерии умирает больше людей, чем от японских пуль. — Я говорил скучным голосом, как читают инструкцию. — Вша разносит сыпняк, который выкашивает роты быстрее пулемета. Знаете это, нет? Новейшие исследования. Тот, кто держит в порядке сортиры и котлы, спасает здесь больше жизней, чем тот, кто машет скальпелем. Это, Евгений Николаевич, и есть наука. Эпидемиология называется. К столу я вас пока не подпускаю, там посмотрим. Вопросы?

Вопросов у него не было. Возникла спрятанная ненависть. Он козырнул, четко, по-строевому, повернулся и вышел. Полог хлопнул.

Кузьма Лукич покачал головой ему вслед.

— Заест он вас, ваше благородие. Придумает, как подставить под начальственный гнев. Такие бумаги писать умеют.

— Пускай пишет.

Дальше потянулись дни, и надо отдать Ростовцеву должное: он работал. Со злостью, с каменным лицом, демонстративно, но работал. Понимал, что я хочу сбить с него спесь, но расставаться с ней не хотел ни за что. Упрямый, дальше некуда.

Но он честно вставал до рассвета, обходил тифозных, писал листы почерком, которому позавидовал бы иной писарь. Отхожие места при нем засыпали хлорной известью по часам. На осмотре он лично перетряхивал рубахи и гимнастерки, брезгливо, двумя пальцами, но перетряхивал все до одной. Отчетность он вылизал за три дня так, что мне до такого было, как до Луны (хотя я на отчётность старался тратить времени как можно меньше, и все сходило с рук).