Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил

— Что там у вас, коллега? — спросил я, не отрываясь от шва.

Он не ответил. Потом щипцы в его руке дрогнули. Он аккуратно, очень медленно вынул их из раны пустыми и положил на столик. Рука Агафонова при этом слабо дернулась на клеенке, сама по себе, и снова замерла.

— Вадим Александрович. — Голос у него сел. — Подойдите, пожалуйста.

Я завязал последний узел, отдал ножницы Лукичу и подошел.

В ране, между разведенными мышцами, лежал осколок. Зазубренный кусок чугуна. И под его нижним краем, наполовину охваченный рваной зазубриной, проходил нерв. Толстый, белый, блестящий шнур, живой. Чугунный зуб зацепил его, как крючок цепляет леску.

— Лучевой нерв, — сказал Ростовцев тихо. — Осколок сидит прямо на стволе. Край загнут, охватывает его. Я взялся тянуть, осколок сместился, рука ответила сокращением. Если я потяну дальше, я порву ствол или вырву из него клин. Это паралич разгибателей. Навсегда. Он не сможет держать ложку.

Он сглотнул.

— Резать чугун я не могу. Отсекать ткани от нерва вслепую не могу тоже. Я… я не знаю, как это распутать. Я не уверен, что каждый профессор с таким справится.

Правильно я угадал. Хватило ума и честности остановиться и позвать. Вот и хорошо. Если б я сам взялся оперировать, а его позвал к столу, эмоциональный эффект был бы не тот.

— Здесь есть я, — сказал я. — Отойдите. Руки не убирайте далеко, будете держать крючки. Лукич! Малый скальпель из моего набора. И самый тонкий зонд, пуговчатый. Свет ближе. Таз поверни, пятно мне сюда, в глубину.

Кузьма Лукич уже нес. Медный таз развернули, пятно легло в рану, и стало видно все: волокна мышц, темный чугун, белый шнур и место, где зазубрина вмялась в оболочку.

Дальше рассказывать почти нечего. Тянуть осколок нельзя. Значит, нужно сделать наоборот: не осколок отнимать от нерва, а нерв освобождать от осколка. Миллиметр за миллиметром.

Кончиком малого скальпеля я стал отделять оболочку нерва от металла. Крошечные насечки, каждая короче спички. Подсечь ткань, подвести пуговчатый зонд, приподнять, посмотреть. Еще насечка. Зонд глубже. Ткань вокруг чугуна слиплась с кровью, ее я рассекал по волокну, отводя нерв плоскостью зонда, мягко, без нажима. Нерв нельзя щипать пинцетом и нельзя тереть. Его можно только вежливо просить подвинуться. Спешить тут некуда и нельзя. Руки на такой работе должны быть скучными, как у часовщика за верстаком.

Ростовцев держал крючки и смотрел. Дышать он, по-моему, иногда забывал.

Зазубрина отдавала шнур неохотно. У самого загиба я останавливался дольше всего: там оболочка была примята и подвернута под металл. Я подвел зонд под самый крючок чугуна, чуть развернул осколок вокруг его оси, на четверть оборота, в сторону от нерва. Освободившийся край всплыл. Шнур соскользнул с зазубрины и лег на свое место, целый.

— Щипцы.

Теперь осколок лежал в ране свободно, ничей. Я взял его щипцами и вынул. Он звякнул о дно таза как гвоздь.

Нерв я осмотрел по всей длине раны. Ствол цел, оболочка на месте. Не порван. Ушиб и сдавление. Такое отходит: неделями, месяцем, двумя, но отходит. Кисть у Агафонова оживет. Не завтра, но так и будет.

Полость я промыл, убрал размозжённые клочья и вывел в нижний угол тонкий резиновый выпускник. Середину надо оставить открытой.

На Ростовцева я не смотрел. Незачем было смотреть, я и так знал, какое у него лицо.

— Пять минут, — сказал он. — Вы сделали это за пять минут. Невролиз. Я читал о подобном у Бергмана, две страницы, мелким шрифтом, среди казуистики. Считается, что в полевых условиях это неисполнимо.

— Много чего как-то считается.

Я обрезал последнюю нить и повернулся к нему.

— Теперь слушайте, Евгений Николаевич, и запомните на всю практику. Вы сегодня оперировали дырку от осколка. А надо было оперировать человека. Дырку вы обработали чисто, разрез хвалю. Но перед тем как взять скальпель, вы не попросили его пошевелить пальцами. Одна фраза, три секунды. Вы увидели бы висячую кисть и знали бы про нерв еще до разреза. Планировали бы доступ под нерв, а не под железку. Осмотр больного, коллега. Не раны. Больного, целиком, с пальцами, зрачками и всем остальным. Этому в клиниках учат плохо.

Он молчал. Потом снял очки, протер их о рукав халата, надел обратно. Без очков лицо у него оказалось совсем мальчишеское.

— Я его чуть не искалечил, — сказал он тихим голосом. — Если бы я потянул. Он остался бы с плетью вместо руки.

— Не потянули же.

— Не потянул. — Он посмотрел на Агафонова, на его перебинтованную руку. — Я должен извиниться. Я вел себя недопустимо. Я справлялся о ваших дипломах, вместо того чтобы смотреть на ваши результаты. Раны у вас действительно чистые стоят. Настой в склянках действительно работает, я только признавать не хотел. А сегодня я видел работу, которой не видел в Академии ни у кого. Я был высокомерным дураком. Прошу простить, если возможно.

Сказал он это прямо, глядя в глаза. Умение признавать свои ошибки в его возрасте вещь редкая. Дороже любого диплома, если честно.

— Возможно, — сказал я. — Забыли. Учиться хотите?

— Хочу. — Он выдохнул. — Да, хочу. Разрешите зашить?

— Да, два крайних шва. Редко, без натяжения. Над нервом рану наглухо не закрывать. И руку ему потом на шину, кисть в положении разгибания, валик под ладонь. Нерву надо помочь, пока он молчит.

Ростовцев взял иглодержатель.

Шил он хорошо. Агафонов под маской засопел глубже, фельдшер убавил каплю. Обычная операционная работа, ничего особенного. Если не знать, что четверть часа назад этот солдат чуть не остался с плетью вместо руки.

— Лукич, — сказал я. — Следующего давай.

Глава 22

С того дня Ростовцев стал смотреть на меня совершенно иначе.

Учить его оказалось легко. Голова у Евгения работала быстро, руки он имел хорошие, а главное — он умел молчать и смотреть. Это редкий дар. Половина беды с молодыми врачами в том, что они говорят, когда надо слушать, и лезут что-то делать, когда надо стоять и думать.

Я начал с угля.

— Смотрите, — сказал я и высыпал на лист бумаги горсть черного порошка. — Обычный аптечный уголь, толченый. От отравления им поят, знаете?

— Знаю. Считается устаревшим средством. Малодейственным.

— Правильно считается. Обычный уголь почти бесполезен. А вот этот работает.

Я развел в кружке немного синьки, вода густо подкрасилась. Потом сыпанул туда своего угля, того, что мы прокалили здесь, размешал и дал постоять. Через минуту слил через тряпку. В подставленную склянку потекла вода. Чистая, без единого следа синьки.

Ростовцев взял склянку, посмотрел на свет, поболтал.

— Куда делась краска?

— Осела на угле. Прилипла. Если уголь прокалить как следует, без воздуха, он весь изнутри делается дырчатый, как губка. Одна крупинка, а поверхности в ней с целую комнату. Все, что попадется, она на себя и цепляет. Яд, краску, гнилостную дрянь в кишке. При дизентерии, при отравлении даешь ложку такого угля на стакан воды, и он вытягивает отраву прежде, чем та всосется. Не панацея, но людей спасает.

— Интересно, — сказал он.

— Прокалили в горшке под крышкой, или в гильзе от снаряда. Я покажу как. Технология простая, любой кузнец сделает.

Он записал. Он очень многое педантично записывал в тетрадь. Так сказать, дополнительно к памяти.

Дальше пошла плесень.

Тут я знал, что будет труднее. Для образованного человека в двадцатом веке лечить гнойную рану гнилой мазью из банки выглядит как знахарство, тем более, для выпускника-отличника Академии. Но Ростовцев воспринял это нормально.

— Есть плесень, которая садится на хлеб, на дыни, — сказал я. — Особый ее род. Она выделяет вещество, которое убивает гноеродных микробов. Не всех, но многих. Мы эту плесень разводим на бульоне в банках, потом жидкость сцеживаем, фильтруем через марлю и вату, и получаем настой. Мутный, слабый, но гной он давит.

— На чем основано?

— На том, что микробы воюют между собой. Пастер это видел, Мечников про это писал. Один микроб не дает жить другому. Я всего лишь поставил это на службу. Называется микробный антагонизм, если вам нужно ученое слово для солидности.