— А станет лучше?
— Если будет на то…
Воля Божья. Ну-ну.
— После расскажу, — Михаил Иванович не стал отмахиваться. — Чего смогу. Хочу показать его одному человеку, который, возможно, сумеет помочь.
Киваю.
Ну, раз так…
— Да и беседу продолжим более обстоятельно.
И уже не с Михаилом Ивановичем, надо полагать.
— В школе-то чего говорить?
— В школе… — тут уже он задумался, явно понимая, что школу из поля зрения выпустил. — А пока, пожалуй, и ничего. Воскресенье ныне? Вот к концу дня и станет ясно, что да как…
Понятно.
И не понятно.
Не только мне.
— Сав, а куда он его потащил? — поинтересовался Демидов, глядя вслед Ворону, который и вправду не столько шёл, сколько висел, поддерживаемый рукой инквизитора.
— Без понятия. Но я туда точно не хочу. Думаю, он сталкивался с чем-то подобным. Или не он. Я ж не всеведущий.
— Ну да…
— Серьёзно. Синод — организация большая, и с тварями они не одно столетие воюют. Я из их только вот с Михаилом Ивановичем и знаком. И то… у него свои сложности имелись. Или ещё имеются? В общем, сложно всё и не понятно.
— Отец говорит, что Синод давно уже позабыл, кому служит, что не небесной, но земной власти желает.
— Может, и так. Политика — ещё то дерьмо, — говорить про политику не хотелось. Утро принесло туман, такой вот зыбкий и лёгкий, прикрывший город вуалью. И в этом тумане звуки распространялись далеко, при том дробясь и искажаясь. Он размывал и очертания зданий, наполнял улицу, стирая следы пребывания людей. Он проглотил и Михаила Ивановича с Вороном.
— Это точно, — Демидов подавил зевок. — Я бы сожрал чего…
— Я бы тоже.
Только стоим.
Пялимся в белизну. И не идём.
— Сав… а что с ним будет?
— Тоже не знаю, — пришлось сознаваться и в этом. — Тут уж не нам решать, Яр. Он вроде и понимать чего-то начал, но… сложно всё. С одной стороны, натворил изрядно. И крови на его руках. И… с другой — он нужен. Очень нужен. И не потому, что сдаст всех, кого знает.
И это тоже, конечно.
— А чтобы через него дальше дотянуться. Он уже и не нижнее звено, но и не тот, кто наверху. Ладно, пошли. А то Танька и вправду…
Птаха вынырнула из тумана и, хлопнув крыльями прямо перед лицом, сказала:
— У-ух!
А главное, нотки в её голосе чисто сестрицыны. Мол, где вы столько времени шлялись? И вообще, совесть иметь надо! Приличные юноши такого себе не позволяют.
— Между прочим, — Татьяна говорила шёпотом, не желая разрушать хрупкую тишину, в которую погрузился госпиталь. — Я волновалась! Переживала. Сперва этот ваш учитель… потом вы исчезли.
Она встретила нас на улице.
И одна.
Куталась в тонкий кружевной платок, белый, будто из тумана сотканный, и сама казалась частью этого тумана. Впрочем, пахло от неё живым — чем-то нежно-цветочным, а ещё кофе, больницей и булочками. Их нам и выдали.
Проводили в какой-то флигелек с чёрного хода, усадили в махонькой комнатушке, где только и влезло, что стол неустойчивый, пара табуретов да узкая тахта.
— А где все? — шёпотом поинтересовался я.
— Спят ещё.
— Что у вас тут? Как? Спокойно?
— Более менее, — меня одарили строгим взглядом и после чего подобрели. — Юре стало легче.
— Это хорошо.
— Да… правда, дар ещё немного нестабилен…
— Немного?
— Трясло, — Татьяна улыбнулась, глянув на Яра, который застыл, прислушиваясь к разговору. — Но в целом обошлось без разрушений. Николай уверен, что в ближайшие пару недель дар окончательно стабилизируется. Но пока просит, чтобы кто-то из рода дежурил. И всплески гасить надо, и… дар ещё довольно слаб, иногда, как я поняла, возникает необходимость искусственной подпитки его.
Демидов кивнул и пробормотал:
— Спасибо.
— Как-то не за что. Рад, что получилось, но было рисково.
— Я тогда, если можно, пойду? Погляжу? Там заодно и устроюсь, а то и вправду спать охота.
И после дозволения сестрицы ушёл. А мы вот остались. Татьяна, проводив Демидова взглядом, произнесла:
— Николай сказал, что подход крайне интересный. И именно тем, что он очевиден, но как-то вот прежде не использовали, хотя метод имеет изрядный потенциал. Особенно в случаях схожих. А они не так и редки. Очистка дара через вытягивание чужеродной силы с одной стороны, и помещение в насыщенную среду сродственной с другой. Без привлечения третьей силы… он бы хотел изучить вопрос. Возможно, опробовать…
Татьяна замялась.
— И?
— И спрашивал, не соглашусь ли я ассистировать.
Не столько она, сколько Птаха.
Да, метод вроде прост, но есть, как говорится, нюанс. Без тени он смысла не имеем. Причём, что-то сомневаюсь, что те, другие тени, попросту не схарчат пациента. Так что патент оформлять смысла не вижу. Этот фокус просто так не повторить.
— Надеюсь, ты согласилась? — я дожевал булку, запивая едва тёплым, но сладким чаем.
— Сказала, что подумаю.
— Тань?
Она нервно вздрогнула и встала. Села. И снова встала.
— Я действительно подумаю… просто… это вот… как-то… не знаю. Он говорит, что наши способности можно использовать в медицине.
— И?
— Но раньше никто и никогда… и лечат целители. А я не целитель. Я вообще в медицине мало что понимаю. Да, перевязать раны смогу. Зашить. Подать лекарства там или… другое что сделать, из того, что медсёстры делают.
Башка у меня с недосыпу плохо работает, видать, если я не понимаю сути проблемы.
— Есть женщины-целители, — произнесла сестрица. — Но это именно те, кто обладает даром.
— А без дара?
— Помощницы целителя. Или акушерки. Но это меня не привлекает. Да и кто меня к младенцам подпустит?
Логично.
Мы-то знаем, что Птаха не тронет, но это мы.
— На самом деле сложно. Мне определённо не хватает знаний. Да, я что-то вижу, что-то чувствую… Птаха вот тоже.
— Кря, — сказала та, устраиваясь на спинке стула. Голову втянула, распушилась, превратившись в этакий клубок тьмы, из которого торчал нос-клюв.
— Но этого мало. Я просто не понимаю, что именно вижу и что чувствую.
— Тогда учись. Попроси вон у Николая своего. Пусть книжек даст. Или лекции там почитает. А не хочешь у него — у Одоецкой.
Судя по выражению лица, у Одоецкой Татьяна учиться хотела ещё меньше, чем у Николя.
— Тань, — я подавил зевок. — Вот чего ты от жизни хочешь?
— Я?
— Ну не я же. Нет, помимо того, что восстановить имя Громовых, имущество там, положение и всё такое. Здоровье Тимохино. Это само собой. Но вот представь, что это всё есть. Чего ты хочешь сама? Для себя? Как видишь жизнь дальше?
Она задумалась.
— Думаю, мы могли бы сыграть свадьбу… — Татьяна произнесла это очень осторожно, словно опасаясь сглазить.
— Отлично. И дальше.
— Дальше?
— Именно. Дальше. Вот сыграли свадьбу. Но честно, свадьбой жизнь не заканчивается.
— Николай собирается дом приобрести.
— Замечательно. Это он. А ты? Ты просто примешь дом, который он приобретет? Займёшься… вот чем ты раньше занималась? Обустройством? Наведением порядка? Наймом супруги.
— Ты говоришь, как будто это ерунда какая-то!
— Не ерунда, Тань. Это сложно. И сил требует. И внимания. Как и все эти комитеты по благотворительности, вечера, балы… тебе нравилась эта жизнь?
— Пожалуй, — она опустилась на край стула.
— Настолько, что ты хотела бы её вернуть? Скажем, заниматься только домом и этим вот всем, растить детей. Провожать Николая на работу, ждать по вечерам и слушать рассказы?
В том ли дело, что я старше? Или в том, что уже успел понять характер сестрицы? Или просто она была из той же породы, что и я? Главное, я видел — она не сможет вернуться в то своё прежнее существование. Взять, забыть, всё, что с нами произошло, и вернуться. Потому что в прошлое не возвращаются. Потому что оно — статично, а люди меняются. И она изменилась. Вольно там, невольно — другой вопрос.
— Я…
