Кучер уже осматривал овраг по обе стороны ухабистой дороги. Я же подошёл и внимательно изучил лошадиную упряжь: поводья были буквально перерублены. На земле виднелось множество следов, понять что-то по ним было невозможно. Я также подошёл к оврагу и увидел в одном месте примятые, разбросанные листья. Как будто кто-то съезжал по ним? А кто-то лежал на дне?..
Раздавшийся где-то вдалеке выстрел прервал все мои изыскания. Я вскинул голову, прислушиваясь, и легко взобрался по склону, вновь оказавшись рядом с экипажем. Кучер мелко-мелко крестился.
— Откуда был звук? — повернулся я к нему.
Он только неопределённо махнул рукой.
— Н-не знаю, барин, — от страха у него зуб на зуб не попадал.
— Будь здесь, — велел я. — Вскоре прибудет полиция и господин Михаил Давыдов. Расскажешь им всё, если я не вернусь.
— Барин! Голубчик! Да как же! — воскликнул он, но я уже не слушал.
Повернувшись к нему спиной, я поспешил по дороге в сторону Москвы. Мне показалось, стреляли оттуда.
Глава 56
Князь Урусов
Я пробежал достаточно много, когда услышал доносящиеся из леса треск и шорохи, как будто кто-то пробирался сквозь бурелом. Выстрелы больше не раздавались, и это пугало сильнее, чем приносило облегчение. Я сразу же повернулся и, перескочив через овраг, направился в чащу. Близился восход солнца, и всё вокруг заливал серый свет, а по земле стелился густой туман. Заканчивалась ночь.
Под ногами хлюпала мокрая, гнилая листва. Лес был сер, мёртв и пах сыростью. Я пробирался сквозь кустарник, пригибаясь под низкими ветвями. Слева снова послышался треск — сухая ветка хрустнула, будто кто-то оступился. Я мгновенно обернулся и замер, прислушиваясь. Ничего.
Я сжал рукоять револьвера, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Ноябрьский рассвет разливался всё шире, окрашивая небо в свинцовые оттенки.
Я двигался вдоль оврага, когда вновь услышал лёгкий шорох, будто кто-то задел рукавом мокрые ветви или пошевелил листья. Я замер. Секунду ничего не происходило, потом тот же звук повторился. Он вёл к краю оврага, где разросшиеся корни старого дерева, вылезшие наружу, образовывали что-то вроде укрытия: тёмную нишу между стволом и землёй. Сначала я ничего не увидел. Но потом различил чёрное пятно.
Я осторожно спустился в овраг и, подойдя ближе, увидел её. Веру. Она прижималась спиной к широким корням, её лицо было белее бумаги, а губы посинели от холода. На щеке едва мерцала тёмная полоска крови.
— Вера, — сказал я тихо.
Она подняла голову. Растрёпанные волосы липли к вискам, а в глазах вспыхнуло изумление и усталость.
— Князь? — выдохнула она сорванным голосом, больше похожим на карканье вороны. — Вы?.. Здесь...
Она хотела сдвинуться, но от боли вздрогнула и стиснула зубы. Я рванул к ней, пытаясь понять, в чём причина, а затем увидела, с какой осторожностью она пошевелила ногой, чтобы сесть. Наверное, задело, когда экипаж перевернулся.
— Вы мне снитесь? — внятно спросила Вера и, положив на колени складной нож, протянула ладонь и грязными пальцами погладила меня по щеке. — Хм. Вы тёплый.
— Это же хорошо, разве нет? — с тревогой я всматривался в её лицо.
Пережитое ночью не могло не отразиться на её рассудке. Всё же Вера была барышней... Только вот складной нож на её коленях никак не вписывался в образ нежного, хрупкого цветка.
— А кто стрелял? Я слышал выстрелы? — спросил я, тайком наслаждаясь этой лаской, потому что Вера не убирала ладони от моей щеки.
— Я, — безмятежно сообщила она. — Стащила у этого револьвер и нож... револьвер, правда, выбросила. Там заклинило что-то, я не смогла перезарядить и решила, что пусть никому не достаётся.
— Ясно, — механически кивнул я.
Невероятная женщина.
— А вы здесь как, Иван Кириллович? — светски поинтересовалась она, словно мы встретились в ресторации. — Какими судьбами?
— Вас искал, — я не смог сдержать смешка. — Сколько их человек? Борис один или с компаньонами?
— А вы откуда знаете, что это Борис? — Вера вздрогнула, вмиг сделавшись испуганной. — Он один был.
От этой резкой перемены у меня защемило сердце.
— Потом вам расскажу, — пообещал я. — Нужно выбираться. Вы можете идти?
— С трудом. Нога ужасно болит, я её растревожила.
Я взял её ледяные пальцы в свои и поднёс к губам, согревая дыханием. Она не вырвала ладонь, и я подумал, что мог бы просидеть в этом чёртовом мокром овраге вечность.
— Всё будет хорошо. Я вас нашёл.
Осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, я поднялся сам и поднял Веру. Стоя на одной ноге, она схватила меня за плечи, а я, стащив плащ, закутал её поверх пальто, которое, верно, давно промокло. Наши лица оказались близко-близко, её горячее испуганное дыхание щекотало мне шею над развязанным галстуком.
Она стояла, цепляясь пальцами за мой сюртук — мокрая, дрожащая, с выбившимися прядями, прилипшими к вискам, и когда подняла огромные, бездонные, влажные глаза, я не выдержал. Сердце стукнуло в горле, воздух пропал, и я уже не мог ни остановиться, ни говорить. Всё прошлое — приличия, долг, рассудок — остались за спиной, где-то там, в тумане.
Я притянул её к себе, резко, почти грубо, чувствуя, как она вздрагивает, но не отстраняется. Её губы были горячие, влажные, и когда я поцеловал её, мир вокруг рухнул, растворился. Я провёл рукой по её волосам, чувствуя под пальцами их влажную тяжесть, и вдруг понял, что больше никогда не смогу забыть этот миг. Поцелуй вышел быстрым, горячим, отчаянным — как вдох после долгого нахождения под водой. Вера прильнула ко мне всем телом, вжалась так, словно боялась, что я исчезну. Её пальцы скользнули в мои волосы, сжали, до боли оттянули несколько прядей, но я был только рад. Стиснув её талию, я почти оторвал её от земли.
Никогда прежде я не испытывал ничего подобного, ни с одной женщиной не чувствовал какой-то первобытной жажды обладать. Не было ни условностей, ни правил приличия, ни норм высшего света. Вера была мокрой, грязной, уставшей и безумно желанной. Да и я сам... всколоченные волосы, несвежая после бессонной ночи одежда, запах пота, что примешался к аромату одеколона.
Да и плевать.
С трудом я заставил себя оторваться от Веры. Опустил взгляд на припухшие, зацелованные губы и вновь чуть голову не потерял. Её глаза сияли ярче звёзд, щёки раскраснелись, длинные ресницы трепетали.
— Мы должны уходить, — хрипло пробормотал я, чувствуя тянущее напряжение в паху. — Не забудь свой нож, — хмыкнул.
Я поднял Веру на руки, пропустив мимо ушей её настойчивое: «Я могу идти сама».
Конечно, она могла. Ещё смогла выбраться из экипажа, обчистить ублюдка Бориса, забрать у него нож и револьвер, пойти по дороге в сторону Москвы, спрятаться от преследования в каком-то овраге, и всё это ночью посреди тёмного леса...
Но достаточно было «я сама». Теперь я её никуда не отпущу.
Шаги Бориса я услышал, уже когда до дороги оставалось немного, и впереди наметился просвет. Наверное, и до него донеслись звуки нашей возни. Всё же с Верой на руках я шумел, как стадо диких кабанов.
— Вера, — шепнул я, внутренне млея от того, как она прижималась ко мне. — Я тебя отпущу сейчас и постарайся добраться до экипажа. Там мой кучер, скоро прибудет Давыдов с полицией.
— Что?.. — спросила она.
Я только успел поставить Веру на землю и отступить шаг назад, когда за спиной что-то треснуло. Я развернулся, попутно вытаскивая и сжимая револьвер, но увидеть успел только тёмный, широкий силуэт. А затем почувствовал удар в плечо.
Мы оба повалились на землю, и револьвер выскользнул из моей руки. В следующее мгновение кто-то навалился сверху, пахнуло потом и табаком.
— Ну что, князь, — прохрипел Борис, прижимая меня к земле, — нашёл свою голубку?
Конечно, он узнал меня. Ведь следил же за Верой...
Я рванулся, изловчившись, и ударил его головой в подбородок. Он зарычал, отпустил руку, и я тут же перехватил его за ворот, перевернувшись. Мы перекатились по земле, вставая и падая, сцепившись, как два зверя. Под ногами чавкала грязь, ветви хлестали по лицу.
