Он был тяжелее, сильнее, и пах кровью. Я едва успевал отражать его удары. Он бил коротко, без замаха, явно знал, что делает. Один из его кулаков угодил мне в скулу — в глазах вспыхнули искры. Я отступил, споткнулся, но успел подставить локоть, когда он рванулся снова.
— Ты зря сюда полез, — выдохнул Борис, замахиваясь. — Надо было сидеть в Москве и не путаться под ногами.
— И оставить её тебе? — рявкнул я.
Силы кончались. Всё тело болело, но я ухватил с земли первую попавшуюся ветку и ударил. Что-то хрустнуло. Борис пошатнулся, схватившись за висок.
Я бросился вперёд, сбил его с ног, прижал к земле и вдавил коленом в грудь. Он хрипел, пытаясь достать нож из сапога, но я перехватил запястье и ударил ещё раз — коротко, в скулу.
Кровь брызнула на грязь, Борис надсадно выдохнул и захрипел. Я замер, тяжело дыша, глядя на него сверху. В ушах звенело, в груди гулко билось сердце.
— Что ты от неё хотел? — спросил я глухо. — Говори!
Он улыбнулся. Разбитым, кровавым ртом.
— Поздно, князь… — прохрипел Борис. — Уже поздно…
Вдруг в стороне раздался слабый стон Веры. Упала? Поскользнулась?..
Я обернулся, и этого мгновения хватило. Борис, собрав последние силы, ударил коленом, опрокинул меня на спину и потянулся руками к шее. Я успел схватить его за запястье, и мы вновь принялись кататься по земле, всё ближе и ближе подбираясь к оврагу. Почва хлюпала под нами, листья липли к лицу, в рот забивалась грязь.
В какой-то миг я оказался сверху и ударил его в челюсть, отчего Борис странно дёрнулся и обмяк. Не мешкая, я прижал его к земле обеими руками, перевернул на живот. Он слабо пытался вырываться, цепляясь пальцами за грязь, но без толку. Силы его кончились.
Стащив с шеи платок и не давая Борису поднять головы, быстро стянул ему запястья за спиной. Ткань натянулась, хрустнули суставы. Он выругался, но не сумел освободиться.
— Вот так, — сказал я хрипло.
Борис лежал, вжимаясь лицом в грязь, хрипел и бормотал что-то бессвязное. Я вытер ладонью пот со лба и вытащил из его брюк ремень, завязал поверх шейного платка для надёжности.
Затем обернулся: конечно же, Вера меня не послушалась и стояла неподалёку. Бледная, дрожащая. И стискивала в руках нож. Подойдя к ней, я вновь не сдержался, впечатался губами в её висок, глубоко втянул носом её аромат и мягко забрал нож. Вернувшись к Борису, отпорол подтяжки, что держали брюки, и стянул ему ещё и ноги.
Вот теперь точно всё.
Затем, пошатываясь, шагнул к Вере. Голова кружилась, избитое лицо и тело болели. Представляю, как я выглядел...
Стоило мне подойти, — Вера порывисто поцеловала меня в скулу.
— Идём, — сказал я тихо и взял её за руку, переплёл наши пальцы. — Там у дороги должны быть люди.
Глава 57
Я сидела на к о злах, на мои плечи была наброшена чужая шинель, чтобы я смогла согреться. В нескольких шагах от экипажа Урусов что-то втолковывал недавно прибывшим полицейским, рядом с ним стоял Михаил Давыдов. Человека, который меня похитил, разыскали в лесу, где мы его оставили, и держали где-то в стороне, я не видела его со своего места.
И хорошо.
Стоило только вспомнить, как я услышала его леденящий душу крик, и как пыталась убежать, несмотря на боль, как ковыляла с палкой по лесу, уже отчаявшись и ни на что не надеясь... Я сразу же начинала неконтролируемо дрожать. Зуб на зуб не попадал от страха.
Но теперь всё было кончено.
Борис. Внебрачный сын Марфы Матвеевны. Я и не подумала сперва о нём... Не было времени размышлять, я торопилась убраться от него подальше. А уже потом, когда он гонялся за мной по лесу, сам рассказал, кто он. И признался, что убил ту настоящую Веру.
Могу представить, каково же было его удивление, когда Борис понял, что «я» жива... Действительно, недолго и разумом тронуться.
— Как вы, Вера Дмитриевна? — отделившись от толпы, ко мне подошёл Давыдов.
Он прибыл из Москвы вместе с отрядом полиции вскоре после того, как князь почти на руках вынес меня из леса. Урусов сказал, что они искали меня всю ночь, были и в моей новой квартире, и говорили с Барином, и по его наводке смогли найти жилище Бориса.
Часть истории о хитровцах позабавила меня больше всего. Непросто вообразить Урусова в тех трущобах. А оказалось, он знал о них не понаслышке. Даже защищал кого-то, потому обитатели Хитровки и согласились ему помочь.
— Гораздо лучше, чем несколько часов назад, — я слабо улыбнулась. — Хочу поблагодарить вас, Михаил Сергеевич. Князь рассказал мне, что именно вы забили тревогу.
— Надо же, — в своей привычной насмешливой манере протянул Давыдов. — Это делает Урусову честь. Не стал принижать заслуги соперника.
— Вы никакие не соперники, — я покачала головой.
— Вы правы, Вера Дмитриевна, — посерьёзнев в одно мгновение, сказал Давыдов. — Урусову я не соперник.
Я имела в виду совсем не то, но он услышал и понял по-своему. Я не стала спорить.
И не потому, что не было сил. После того безумного поцелуя в лесу я уже и сама ничего не знала.
— Я умею принимать поражения достойно, Вера Дмитриевна, — Давыдов, кажется, принял мою задумчивость за огорчение. — Только хочу предупредить вас начёт Лилианы. Уязвлённая женщина может быть опаснее мужчины.
— Благодарю за заботу, — фыркнула я, не став сдерживать сарказм. — Полагаете, графиня Вяземская решится меня похитить, угрожая револьвером?
— Да нет, — переняв мой тон, отшутился Михаил. — Вероятнее всего, она вас отравит.
Да-да. Яд — оружие женщины. Как банально.
— Можем отправляться в Москву, — в наш разговор буквально вторгся Урусов.
Он встал между экипажем, на к о злах которого я сидела, и Давыдовым, и положил ладонь со сбитыми костяшками на деревянную скамеечку.
Князю сильно досталось в драке. У него на скуле уже наливался цветом синяк, были разбиты губы, брови слегка рассечена печаткой Бориса. Одежда — выпачкана в земле и крови.
— Для дальнейшего сыска вы пока не нужны, — сказал он, глядя на меня. — Возможно, завтра вас допросят. Или же отдохнёте немного, и уже тогда.
— А что будет с Борисом?
— Бросят в камеру, — князь равнодушно пожал плечами.
— Ему бы в лечебницу для душевнобольных, — скривился Давыдов. — Слышали, как он бормотал, что уже пытался убить, а вы воскресли?
Его слова заставили меня неуютно заёрзать.
— Вместо лечебницы отправится на каторгу, — жёстко отрезал князь. — Что же, едемте, ни к чему затягивать.
В Москву мы вернулись в экипаже Урусова. Я сидела с одной стороны, он и Давыдов — напротив меня. Общий разговор не клеился, потому что чувствовала себя невероятно вымотанной. Не было сил даже отвечать на вопросы. Князь и Михаил что-то негромко обсуждали вдвоём. Судя по недовольным лицам, они спорили.
Когда мы въехали в город, давно начался новый день. Всё казалось таким странным, нереальным. Вот только несколько часов назад я пряталась в овраге от обезумевшего Бориса, а теперь вновь смотрю на московские улицы.
Словно и не было ничего.
С Давыдовым мы простились возле моего дома. Безапелляционным тоном Урусов сказал, что проводит меня до квартиры, и велел кучеру доставить Михаила, куда он укажет. Я сильно подозревала, что это не было жестом вежливости. Скорее он хотел избавиться от присутствия второго мужчины, а ещё убедиться, что тот действительно уехал, а не караулит где-нибудь за углом.
Поцеловав мне на прощание довольно грязную ладонь, Давыдов вернулся в экипаж, мы же остались наедине с Урусовым перед подъездом. Швейцар смотрел на нас во все глаза, и я не сдержала недовольного вздоха. Представляю, какие пойдут вскоре сплетни...
— Вам бы показаться доктору, Иван Кириллович, — сказала я, скользя взглядом по лицу Урусова. — Вдруг у вас в рёбрах трещина.
В экипаже он всё пытался не прислоняться ни к чему ни боками, ни спиной и кривился на каждой, даже небольшой кочке.
