Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

В повисшей тишине было слышно только гудение старой батареи отопления. Катенька смотрела на профиль хирурга, понимая, что за этой стальной, непробиваемой броней скрывается колоссальная, разрывающая изнутри ноша. Она не знала его главной тайны, не понимала всей глубины пропасти между его знаниями и их реальностью, но она чувствовала его боль.

Робким, почти детским жестом медсестра коснулась рукава его белого халата.

— Я не знаю, на каком языке вы говорите с профессорами, Альфонсо Исаевич, — тихо, но очень твердо произнесла она. — Но здесь, в операционной… ваши руки говорят на языке жизни. И этот язык понимаю не только я. Его понимают пациенты, которые завтра откроют глаза. И это важнее любых методичек. Вы не один. Пока я в вашей бригаде, я буду подавать вам инструменты даже с закрытыми глазами, если вы так скажете.

Ал перевел взгляд на девушку. В ее больших, серьезных глазах светилась такая фанатичная, абсолютная преданность, что горький ком в его горле внезапно растворился. Змий усмехнулся — на этот раз тепло и искренне. Он допил чай одним глотком и решительно раздавил окурок.

— Ловлю на слове, — он спрыгнул с подоконника, мгновенно сбрасывая с себя философскую меланхолию. Мышцы снова налились знакомой, хищной пружинистой силой. — Идем. У нас там, кажется, назревает правительственный скандал.

Из-за тяжелой двери отделения в этот момент донесся раскатистый, полный начальственного гнева мужской крик, сопровождаемый топотом нескольких пар ног по линолеуму. Кто-то очень важный и очень злой требовал немедленно подать ему главного врача и всю профессуру клиники.

Ал с силой толкнул двустворчатые двери, отделявшие лестничную клетку от длинного больничного коридора.

Здесь творился настоящий хаос. У дверей детской реанимации, багровея от ярости, распинался тучный, властный мужчина в распахнутом дорогом дубленном пальто и каракулевой шапке, сдвинутой на затылок. Двое крепких парней в одинаковых серых костюмах — несомненно, личная охрана — стояли чуть поодаль, напряженно сканируя взглядами персонал.

У стены, вжав голову в плечи и непрерывно вытирая пот со лба скомканным платком, стоял Борис Ефимович.

— Я вас всех сгною! В лагерную пыль сотру! — раскатистый бас номенклатурного работника эхом отскакивал от выкрашенных стен. — Мой внук там синеет, а вы мне лепетите про какие-то протоколы и консилиумы⁈ Вызывайте светил, поднимайте вертолеты, делайте что хотите! Если с головы моего Павлика упадет хоть один волос, вы завтра же пойдете лес валить на Колыме!

— Товарищ Захаров, поймите… мальчику всего полтора года, — блеял главврач. — Обширный некроз тонкого кишечника. Он неоперабелен. Наркоз в таком состоянии…

— Заткнись! — рявкнул функционер, хватая Бориса Ефимовича за грудки.

— Уберите руки, — голос Ала разрезал этот истеричный гвалт подобно удару хлыста.

Хирург неспешным, хищным шагом подошел к этой живописной группе. Он остановился в полуметре от Захарова, засунув руки в карманы белого халата. Взгляд его фиалковых глаз был тяжелым, как гранитная плита.

Партийный босс от неожиданности отпустил главврача и медленно, смерив высокого, наглого врача уничтожающим взглядом, процедил:

— Ты еще кто такой? Тебе жить надоело, щенок?

— Я тот, кто сейчас пойдет и вытащит вашего внука с того света, — ледяным, обволакивающим тоном ответил Ал, не дрогнув ни единым мускулом лица. — Но при двух условиях. Первое — ваши цепные псы сейчас же выходят за периметр отделения. Они натащили грязи в чистую зону. И второе — вы садитесь на эту скамейку, закрываете рот и не произносите ни звука, пока я не вернусь.

Захаров задохнулся от возмущения. Его лицо пошло красными пятнами.

— Да ты хоть знаешь, с кем разговариваешь⁈ Я член ЦК! Я тебя…

— А мне плевать, — Ал сделал полшага вперед, вторгаясь в личное пространство чиновника, и навис над ним. — Вы можете быть хоть самим генсеком, товарищ Захаров. Но здесь, за этими дверями — моя территория. Ваш внук сейчас умирает от сепсиса, счет идет на минуты. Вы хотите качать права и размахивать корочкой? Пожалуйста. Но тогда мальчик умрет. Выбор за вами.

Функционер встретился взглядом с этим жутким, пробирающим до костей спокойствием в глазах хирурга. И вся его партийная спесь, вся власть и неприкосновенность вдруг сдулись, как проколотый воздушный шар. Перед ним стоял не заискивающий советский врач, а абсолютный хозяин положения.

Захаров судорожно сглотнул, его плечи поникли. Он коротко кивнул своим охранникам. Те беззвучно развернулись и покинули коридор.

— Спаси его, — хрипло, умоляюще выдавил из себя чиновник, внезапно превратившись в обычного, до смерти напуганного деда. — Умоляю…

Ал лишь коротко кивнул и толкнул дверь реанимации. Катенька, всё это время тенью стоявшая за его спиной, пулей юркнула следом.

Операционная встретила их писком кардиомонитора, который выдавал слабую, нитевидную кривую. На огромном, холодном столе лежал крошечный, почти прозрачный мальчик. На фоне массивных хирургических ламп и металлических подставок он казался пугающе хрупким, словно сломанная фарфоровая кукла.

— Наркоз дан. Он на грани, Альфонсо Исаевич, — тихо доложила дежурная врач-педиатр, с отчаянием глядя на синеватые губы ребенка.

Ал подошел к столу. Вся его жесткость и властность, которую он только что демонстрировал в коридоре, исчезла без следа. Его огромные, сильные руки, только что играючи вытащившие стальной клин из груди взрослого мужика, теперь двигались с немыслимой, трепетной осторожностью.

Скальпель мягко скользнул по натянутой детской коже.

Внутри всё было очень плохо. Почерневшая, омертвевшая петля кишечника отравляла маленький организм, выбрасывая в кровь смертельные токсины. Детская хирургия не прощала даже микроскопических ошибок — ткани расползались под инструментами, как мокрая бумага.

— Москит. Самый маленький, что у нас есть, — Ал почти не разжимал губ. Он оперировал на задержке дыхания.

Он методично, миллиметр за миллиметром отсекал некроз. Каждое наложение шва на крошечные, толщиной со спичку сосуды требовало нечеловеческого напряжения глаз и абсолютной твердости рук. Катенька подавала инструменты с такой скоростью, что ее движения сливались в сплошное размытое пятно. Она понимала Змия без слов, по одному лишь движению его бровей.

Время растянулось в вязкую, бесконечную резину. Писк монитора то срывался в тревожную трель, заставляя сердца всей бригады замирать от ужаса, то снова выравнивался, подчиняясь воле хирурга, который упрямо вырывал эту крошечную жизнь из костлявых лап.

Спустя три бесконечных часа Ал затянул последний, микроскопический узелок и отложил пинцет.

Он осторожно, кончиками пальцев проверил анастомоз. Розовый, здоровый цвет начал медленно, но верно возвращаться к сшитым тканям кишечника. Кровообращение восстановилось.

— Жить будет. Зашивайте, — глухо выдохнул Ал, отступая на шаг и прикрывая глаза ладонью. Его халат был насквозь мокрым от пота.

Когда хирург вышел в коридор, Захаров так и сидел на жесткой банкетке. Чиновник скомкал свою дорогую шапку в руках, бездумно глядя в пол. Услышав скрип двери, он вскинул голову. По его изрезанному морщинами лицу текли слезы.

— Товарищ Захаров, — Ал стянул хирургическую шапочку, устало прислонившись к стене. — Ваш внук стабилен. Омертвевший участок удален, кишечник функционирует. Дальше всё зависит от его сил и ухода. Но самое страшное позади.

Партийный босс подскочил с места, бросился к Алу и, не помня себя от счастья и пережитого ужаса, схватил его за руки, крепко, до хруста пожимая длинные пальцы хирурга.

— Спасибо… спасибо тебе, сынок. Проси что хочешь. Квартиру, машину, должность… Я всё для тебя сделаю. Всю жизнь за тебя молиться буду!

Ал мягко, но непреклонно высвободил свои руки. Он посмотрел на функционера со снисходительной, усталой полуулыбкой.

— Мне не нужна должность, товарищ Захаров. Просто в следующий раз, когда вам принесут на подпись документы о выделении нового оборудования для нашей больницы, не заворачивайте их в долгий ящик. Идет?