Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

— Понятно, доктор. Делайте свою работу.

Спустя десять минут Ал снова стоял у операционного стола. Это был его пятый заход за сутки. Катенька, державшаяся исключительно на силе воли и безграничной вере в своего хирурга, стояла напротив, приготовив лоток с инструментами. Майор Светлов, нелепо выглядевший в мешковатом белом халате и марлевой повязке, замер у изголовья пациента со стальным контейнером в руках.

На столе лежал ничем не примечательный мужчина средних лет. Он находился в глубоком медикаментозном сне.

— Релаксанты на максимум, — коротко бросил Ал анестезиологу. — Мне нужна абсолютно расслабленная гладкая мускулатура. Если желудок сейчас спазмируется, он сам раздавит эту стекляшку.

Скальпель рассек кожу и мышцы живота. Ал работал сосредоточенно, но движения стали чуть медленнее, вкрадчивее. Он развел края раны, обнажая розоватый, пульсирующий мешок желудка.

Змий аккуратно ощупал плотную мышечную стенку. Там, у самого выхода в двенадцатиперстную кишку, пальцы нащупали твердое, инородное уплотнение. Капсула. Размером чуть больше фаланги мизинца. Стенки желудка плотно обхватили ее, словно пытаясь переварить этот смертоносный секрет.

— Катя. Никаких металлических зажимов. Только влажные марлевые тупферы, — голос Ала упал до еле слышного шепота. В операционной повисла такая густая, осязаемая тишина, что было слышно, как гудит спираль в лампе накаливания.

Любой железный пинцет мог скользнуть по стеклу или сжать его слишком сильно. Хрупкая оболочка не выдержала бы грубого давления хирургической стали.

Ал сделал ювелирный, крошечный надрез на стенке желудка — ровно над тем местом, где пряталась капсула. В ране показался блестящий, гладкий бок ампулы.

Хирург не стал брать инструменты. Он знал, что сейчас только живая человеческая плоть обладает достаточной чувствительностью. Ал медленно, по миллиметру, погрузил два пальца правой руки в разрез.

Он почувствовал гладкую, холодную поверхность. Капсула была скользкой от желудочного сока. Одно неверное движение, малейший рывок — и стекло хрустнет. Майор Светлов перестал дышать, его водянистые глаза неотрывно следили за руками врача.

Ал прикрыл глаза. Его пальцы превратились в сверхточный манипулятор. Он чуть надавил на стенку желудка свободной рукой, заставляя мышцу вытолкнуть инородный предмет наружу, а двумя пальцами правой руки мягко, без малейшего нажима, перехватил скользкое стекло.

Секунда. Вторая. Третья.

Длинные пальцы хирурга медленно поднялись над операционным полем. В свете бестеневой лампы зловеще блеснула прозрачная ампула, до половины заполненная мутной желтоватой жидкостью.

Светлов тут же подставил раскрытый стальной контейнер с толстыми стенками. Ал разжал пальцы. Капсула мягко упала на ватную подушку на дне цилиндра. Майор мгновенно захлопнул крышку и с силой закрутил резьбу, намертво запечатывая смерть внутри.

По операционной пронесся коллективный, тяжелый вздох облегчения. Анестезиолог шумно вытер пот со лба. Катенька прикрыла глаза, едва держась на ногах.

Ал взял иглодержатель и начал методично, ровными стежками ушивать стенку желудка. Его лицо ничего не выражало. Змий просто заканчивал свою работу.

— Снимаю шляпу, доктор, — глухо произнес Светлов, прижимая контейнер к груди. В его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Комитет не забудет вашу услугу. Если вам когда-нибудь понадобится… помощь в решении нестандартных вопросов…

— Убирайтесь из моей операционной, майор, — не поднимая глаз от раны, устало, но жестко перебил его Ал. — И заберите своего шпиона, как только он придет в себя. Чтобы духу вашего в моем отделении не было.

Светлов молча кивнул, развернулся на каблуках и покинул помещение.

Когда последний шов был наложен, Ал стянул перчатки. Руки тряслись так сильно, что он с трудом смог развязать тесемки маски на затылке. Это был абсолютный, физический предел. Пять невозможных операций. Пять вырванных у смерти жизней за одну смену.

Вышел в пустой, гудящий тишиной коридор. За окнами уже стемнело, Москва зажгла желтые огни вечерних фонарей. Снегопад превратился в настоящую метель.

Ал медленно, тяжело ступая, пошел по направлению к лестнице. В его левом кармане лежали пять заполненных, подписанных его размашистым почерком историй болезни. Ему оставалось сделать только одно дело, прежде чем он сможет наконец-то услышать голос своей рыжей примы и провалиться в спасительный сон.

Молча направился прямо к дубовым дверям кабинета главного врача, чтобы поставить финальную, жирную точку в этой долгой войне с системой.

Дверь в кабинет главврача поддалась без стука.

Борис Ефимович сидел за своим массивным столом, освещенным лишь тусклым зеленым светом настольной лампы. В хрустальной пепельнице дымилась забытая папироса, а сам руководитель клиники бездумно смотрел в темноту за окном, словно ожидая неминуемого расстрела. Профессоров в кабинете уже не было — видимо, старая гвардия предпочла ретироваться, чтобы не попасть под горячую руку партийного руководства.

Услышав шаги, главврач вздрогнул и поднял воспаленные, красные от бессонницы глаза.

Ал молча подошел к столу. Пять пухлых картонных папок с глухим, веским стуком легли на зеленое сукно прямо перед носом начальства.

— Все пятеро стабильны, — ровным, сухим голосом произнес Змий. В его тоне не было ни хвастовства, ни торжества — только констатация факта. — Певец будет петь. Слесарь вернется к станку. Ребенок Захарова переведен в общую реанимацию под наблюдение, сепсис купирован. Девушка здорова и сможет иметь детей. Токсин извлечен, шпион жив и ждет своих кураторов из комитета.

Борис Ефимович задрожал. Он судорожно придвинул к себе верхнюю историю болезни, потом вторую. Он вчитывался в размашистый почерк хирурга, и его лицо на глазах меняло цвет от пепельно-серого до пунцового. По всем законам медицинской науки написанное было чистым, абсолютным абсурдом. Но круглые печати стояли, а подписи дежурных анестезиологов подтверждали каждое слово.

— Альфонсо Исаевич… — выдохнул главврач, стягивая с носа очки. В его глазах стояли настоящие слезы колоссального нервного истощения и внезапного, ослепительного благоговения. — Вы… вы сотворили чудо. Это же статьи в международных журналах… Горздрав… да нас всех наградят!

— Оставьте награды себе и профессору Когану, — баритон Ала лязгнул холодным металлом. Он оперся костяшками длинных пальцев о стол, нависая над руководителем. — А теперь слушайте мои условия, Борис Ефимович. С завтрашнего дня я формирую свою личную хирургическую бригаду. Катерина переходит ко мне старшей операционной сестрой с двойным окладом. Мне отдают всё левое крыло на третьем этаже. И никто — ни вы, ни ваши заслуженные профессора — не смеет соваться туда со своими советами, консилиумами и министерскими протоколами. Я сам решаю, кого, когда и как резать.

Главврач попытался было открыть рот, чтобы привычно сказать что-то о штатном расписании, субординации и правилах, но наткнулся на тяжелый, свинцовый взгляд фиалковых глаз и поперхнулся словами. Этот невероятный, пугающий человек только что спас его кресло, свободу, а возможно, и жизнь. У него был полный, безоговорочный карт-бланш.

— Как скажете, Альфонсо Исаевич, — покорно, почти шепотом согласился Борис Ефимович, вытирая лоб платком. — Все бумаги я подпишу с утра. Выделим вам крыло. Идите отдыхать. Вы заслужили.

Ал удовлетворенно кивнул и вышел в коридор. Война с местной бюрократией была выиграна всухую. Больше никто не посмеет стоять у него над душой.

Он неспешно дошел до своей ординаторской. В маленькой комнате было темно и прохладно. Змий стянул через голову халат, пропитанный потом, запахами крови и медикаментов, швырнул его в бельевую корзину и подошел к раковине.

Ледяная вода обожгла разгоряченное лицо, смывая напряжение этого безумного марафона. Он долго, с наслаждением вытирал кожу жестким вафельным полотенцем, чувствуя, как постепенно возвращается в реальный мир. Сердцебиение успокаивалось, адреналиновый пожар в венах угасал.