Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

Хирург сел на край потертого кожаного дивана, придвинул к себе тяжелый черный телефонный аппарат и снял карболитовую трубку. Палец быстро, по памяти прокрутил диск, набирая номер служебного входа театра.

Сквозь треск коммутатора послышались долгие гудки, а затем недовольный, старческий голос вахтера.

— Позовите Валерию. Из второго репетиционного зала, — властно велел Ал.

Пришлось подождать несколько долгих минут, слушая фоновый шум закулисья: обрывки фортепианных аккордов, чьи-то голоса и стук каблуков по деревянному полу. Наконец в трубке раздалось сбивчивое, прерывистое дыхание, а затем — тот самый родной, глубокий голос, от которого у Ала мгновенно расслабились натянутые как струны нервы.

— Ал? Что-то случилось?

— Случилось, звезда моя, — он улыбнулся в темноту, свободно откидываясь на спинку дивана. Его голос зазвучал невероятно тепло и нежно, разом стирая все следы холодной хирургической жесткости. — Я только что закончил. Устал как собака, но победил всю советскую медицину. Как твои успехи? Балетмейстер еще жив?

Лера тихо, устало рассмеялась на другом конце провода.

— Жив. Но близок к обмороку. Мы гоняем финал второго акта уже третий час, он зверствует. Я ног не чувствую, пуанты можно выжимать.

— Значит, самое время заканчивать с искусством на сегодня. Собирай вещи. Я буду у служебного входа через сорок минут, и мы поедем ужинать, — безапелляционно заявил мужчина.

— Геннадий меня убьет… — со вздохом, но абсолютно счастливо протянула девушка, уже зная, что спорить бесполезно.

— Пусть только попробует. Я отлично знаю, где у него сердце, — усмехнулся Ал. — Жди меня.

Он повесил трубку, накинул на плечи свое элегантное кашемировое пальто и вышел из больницы.

Вечерняя Москва встретила его колючим морозом и густым снегопадом. Метель закружила в своих ледяных объятиях, снег вкусно хрустел под тяжелыми ботинками. Черная «Волга» преданно ждала своего хозяина на заснеженной парковке под светом желтого фонаря.

Ал сел за руль, завел мощный мотор и включил печку, слушая, как салон наполняется мерным, успокаивающим гудением. Впереди его ждал теплый вечер, вкусная еда и долгие разговоры с единственным человеком, ради которого стоило каждый день выходить на этот бесконечный бой.

Черная «Волга» плавно затормозила у заснеженного подъезда. Лера буквально вывалилась из теплого салона — после изматывающего многочасового прогона у балетного станка ее ноги отказывались держать даже легкий вес собственного тела. Ал, не говоря ни слова, бережно подхватил ее на руки прямо посреди улицы, игнорируя слабое возмущение, и занес в подъезд.

В прихожей он усадил девушку на низкую банкетку. Лера бессильно откинула голову на стену, прикрыв глаза. Под ее густыми ресницами залегли глубокие тени усталости.

— Я больше никогда… ни за что в жизни… не надену пуанты, — пробормотала она, пока Ал аккуратно расстегивал молнии на ее тяжелых зимних сапожках.

— Слышу это перед каждой премьерой, — мягко отозвался баритон хирурга.

Он снова взял ее на руки, отнес в спальню и уложил на кровать.

Ал сбросил пиджак, небрежно перекинув его через спинку стула, закатал рукава белоснежной рубашки и присел на край постели. Его большие, сильные ладони, которые сегодня филигранно вытащили с того света пятерых безнадежных пациентов, уверенно обхватили ее тонкие лодыжки.

— Ал, не надо, я сама… — Лера попыталась отодвинуться, прекрасно зная, как сильно он вымотался после своей сумасшедшей смены.

— Молчи и расслабься, Валерия. Сейчас ты пациент, а я твой лечащий врач.

Его пальцы нащупали сведенные жестокой судорогой икры. То, что для обычного массажиста было просто натруженными мышцами, для Ала представляло собой открытую книгу анатомии. Он безошибочно знал, где проходит защемленный нерв, где скопилась обжигающая молочная кислота и как правильно нажать на пучки сухожилий, чтобы снять этот каменный спазм.

Движения хирурга были глубокими, сильными, но удивительно бережными. Он методично разминал ее стопы, проходя большими пальцами по каждому суставчику, разгоняя застоявшуюся кровь. Лера тихо, протяжно выдохнула, чувствуя, как невыносимая, тянущая боль растворяется, уступая место блаженному, пульсирующему теплу.

— Боже… — прошептала она, расслабленно утыкаясь лицом в подушку. — У тебя не руки, а чистая магия. Тебе нужно бросить хирургию и лечить балерин. Цены бы тебе не было.

— Я не делю свой талант на всех, — Ал усмехнулся, плавно переходя к коленям и бедрам. — У меня эксклюзивный, пожизненный контракт с одной-единственной рыжей упрямицей, которая совершенно не умеет себя жалеть.

Спустя полчаса такого ювелирного восстановления Лера почувствовала, что снова может дышать и даже двигаться. Тяжесть ушла, возвращая телу привычную, звенящую легкость.

— А теперь, — Ал поднялся и галантно подал ей руку, — одевайся. На соседней улице есть одно очень тихое грузинское кафе, и я совершенно не собираюсь сегодня стоять у плиты.

Лера счастливо рассмеялась, набрасывая на плечи теплое кашемировое платье.

Заведение оказалось крошечным, с приглушенным желтым светом бра, массивными дубовыми столами и тихой, бархатной музыкой из старенького проигрывателя у барной стойки. В этот поздний час они были здесь практически единственными посетителями.

Пожилой, седой официант в безупречно накрахмаленном фартуке почтительно принес им горячие, истекающие сыром хачапури, шкворчащее мясо с гранатовыми зернами на глиняной кеци и пузатую бутылку густого, рубинового домашнего вина.

Ал откинулся на спинку плетеного стула, с искренним удовольствием любуясь тем, как Лера с аппетитом уплетает ужин. Ее щеки снова порозовели, а в глазах зажегся тот самый любимый им живой огонек.

— Знаешь, — она отломила хрустящий край лепешки и посмотрела на мужчину поверх своего хрустального бокала. — Геннадий Эдуардович сегодня весь день косился на меня так, будто ждал, что я достану из спортивной сумки гранату. Ни одной придирки, ни одного крика. Ты ведь с ним поговорил тогда, в костюмерной?

Ал невозмутимо сделал глоток терпкого вина.

— Исключительно о его здоровье, душа моя. Объяснил, как вредно нервничать в его преклонном возрасте и как опасно плести интриги на сквозняке. Видимо, мои настоятельные медицинские рекомендации дошли до адресата.

Лера укоризненно покачала головой, но на ее губах играла совершенно счастливая улыбка.

— Ты невыносимый человек, Змиенко. Но без тебя меня бы там давно сожрали.

— Я не позволю никому портить твои выступления, — баритон Ала стал серьезным, он протянул руку через стол и мягко накрыл ее прохладные пальцы. — Завтра я забираю себе новое крыло в больнице. Буду формировать свою бригаду и работать так, как считаю нужным. Борис Ефимович сдался без боя.

— Значит, мы оба сегодня вышли абсолютными победителями? — девушка переплела свои пальцы с его пальцами.

— Мы всегда выходим победителями. Иначе в нашей с тобой жизни просто не бывает.

Огромный зал главного театра страны тонул в бархатном, торжественном полумраке. Лишь сцена была залита безжалостным, слепящим светом мощных софитов, выхватывающим из темноты каждую пылинку. В воздухе густо пахло жженой канифолью, нагретым деревом старых кулис и тем особенным, наэлектризованным напряжением, которое всегда предшествует большой премьере.

Оркестровая яма взорвалась мощным, трагичным аккордом Чайковского.

Лера сорвалась с места. Широкий, немыслимый по своей высоте прыжок — гранд жете. На долю секунды она буквально зависла в воздухе, бросая вызов самой гравитации, идеальная, невесомая, вытянутая в звенящую струну. Приземление было абсолютно бесшумным, мягким перекатом с носка на полную стопу. Ни единого лишнего движения, ни намека на ту чудовищную усталость, которая свинцом наливала икры после трех часов непрерывного прогона.

Она не просто танцевала. Она дышала этой музыкой, растворяясь в каждом такте, оставляя на этих истертых досках всю свою душу.