Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

Лера бросила быстрый, тревожный взгляд на Ала. Хирург едва заметно, успокаивающе кивнул ей.

— Я подожду тебя в машине, — тихо сказала девушка, подхватывая сумочку. Она вежливо попрощалась с Исаем, который галантно посторонился, выпуская ее в коридор, и закрыла за собой тяжелую дубовую дверь.

Отец и сын остались одни. Тишина в кабинете стала плотной, осязаемой. Исай неторопливо подошел к единственному гостевому стулу, брезгливо смахнул с него невидимую пылинку и сел, положив тяжелые руки на набалдашник трости.

— Ты заигрался, Альфонсо, — прямолинейно, без предисловий начал старший Змиенко. В его глазах сверкнула холодная сталь. — Спасать детей партийных боссов — это похвально. Но лезть в операции комитета, унижать их офицеров и жонглировать секретными ядами — это уже не хирургия. Это политика. И на этом поле твои скальпели тебе не помогут.

Ал тяжело оперся ладонями о столешницу, подавшись вперед. В его фиалковых глазах не было ни страха, ни привычного почтительного пиетета перед авторитетом отца — только глухая, обжигающая, срывающая все маски искренность.

— Я не играю в политику, отец, — баритон Ала зазвучал низко, вибрируя от сдерживаемой ярости. — Политика, интриги, ваши комитетские игры — всё это заканчивается там, где начинается порог моей операционной. На моем столе нет ни членов ЦК, ни шпионов, ни предателей родины. Там лежит кусок рвущейся плоти, из которого уходит жизнь. И мне плевать, какие корочки лежат в карманах у тех, кто стоит за дверью, и какие погоны они носят. Если ради спасения человека мне нужно заткнуть рот майору госбезопасности — я сделаю это, не задумываясь. Потому что я врач. Мое дело — вытаскивать людей с того света, а не выслуживаться перед конторой.

Исай выслушал эту тираду, не дрогнув ни единым мускулом на своем высеченном из камня лице. Лишь длинные, унизанные перстнями пальцы, сжимающие серебряный набалдашник трости, чуть побелели от напряжения. Он долго смотрел в глаза сыну, словно взвешивая его слова на своих, одному ему известных дипломатических весах.

В кабинете повисла густая, тяжелая тишина. За окном завывала московская метель, бросая в стекло горсти колючего снега.

— Твоя абсолютная, непробиваемая принципиальность когда-нибудь свернет тебе шею, Альфонсо, — наконец, с едва уловимым вздохом произнес старший Змиенко. В его голосе не было гнева, только холодный, безжалостный прагматизм. — Но парадокс в том, что именно она, вкупе с твоим дьявольским талантом, спасла тебя от подвалов Лубянки. Светлов доложил наверх. Там скрипнули зубами, но впечатлились. И решили, что такой исключительный инструмент не должен простаивать, вырезая аппендициты в городских клиниках.

Дипломат неспешно достал из внутреннего кармана своего дорогого пальто плотный, перевязанный суровой ниткой конверт без опознавательных знаков и бросил его на стол перед сыном. Папка шлепнулась на полированное дерево с глухим, веским звуком.

— Мы отправляем тебя в командировку, — сухо констатировал Исай. — Африка. Жара, пыль, малярия и большая геополитика.

Ал медленно выпрямился, скрестив руки на груди, и насмешливо выгнул бровь, глядя на пухлый конверт.

— Решили сослать меня подальше от столицы, чтобы не мозолил глаза номенклатуре? И кого я должен там лечить? Местных вождей от несварения желудка?

— Почти угадал, — Исай тяжело оперся на трость. — Наш стратегический партнер в регионе, полковник Мбаса. Единоличный диктатор. Редкостная, кровавая мразь, параноик и, если верить донесениям нашей разведки, буквально жрет печень своих политических оппонентов, чтобы забрать их силу. Но под его землей находятся колоссальные залежи урана и алмазов, которые жизненно необходимы Союзу.

Дипломат сделал короткую паузу, позволяя информации осесть.

— Проблема в том, что этот старый людоед гниет заживо. Местная медицина бессильна, европейских врачей он расстреливает из паранойи, а умереть ему сейчас никак нельзя. Твоя задача — полететь туда, отстроить современную больницу на базе их развалин, наладить инфраструктуру с нуля и поддерживать жизнь в этом ублюдке.

— И сколько я должен тянуть его с того света? — Ал смотрел на отца немигающим, цепким взглядом. Иллюзий он не питал — это был билет в один конец до тех пор, пока родина не получит свое.

— Год. Как минимум год, пока МИД не закрепит все концессии на добычу и не подготовит ему лояльную, управляемую замену среди местных генералов, — Исай поднялся со стула. Трость глухо стукнула по паркету. — С тобой летит Виктория.

Услышав это имя, Ал едва заметно напряг скулы.

— Она обеспечит твое прикрытие, безопасность и бесперебойную связь с Центром, — жестко отчеканил отец, пресекая любые возможные возражения. — Вика знает местную специфику, умеет договариваться с военными и не дрогнет, если придется стрелять. Вы вылетаете через неделю. Списки оборудования и медикаментов подготовишь к утру, их загрузят спецбортом.

Старший Змиенко развернулся и направился к выходу, но у самой двери на секунду задержался, бросив взгляд через плечо.

— И постарайся как-то деликатно объяснить своей балерине, почему триумф в Париже она будет праздновать без тебя. Доброй ночи, Альфонсо.

Дверь закрылась, оставив хирурга один на один с пухлым конвертом, запахом отцовского табака и рухнувшими планами на идеальную, спокойную жизнь в его новом отделении.

Салон черной «Волги» встретил Ала густым, обволакивающим теплом и едва уловимым ароматом Лериных духов. Она сидела на пассажирском сиденье, подтянув колени к груди и кутаясь в полы своего кашемирового пальто. На ее губах все еще блуждала та самая, светлая и абсолютно счастливая улыбка триумфатора.

Но стоило ей взглянуть на лицо хирурга, освещенное тусклым желтым светом уличного фонаря, как эта улыбка медленно, тревожно погасла.

Ал молча захлопнул тяжелую дверцу, отсекая вой февральской метели. Он не спешил трогаться с места. Его руки в кожаных перчатках мертвой хваткой вцепились в тонкий руль, так что побелели костяшки. Взгляд фиалковых глаз был устремлен куда-то сквозь заснеженное лобовое стекло, в непроглядную московскую ночь.

— Ал… — голос Леры дрогнул, в нем проступили нотки первобытного, инстинктивного страха. Она мягко коснулась его напряженного плеча. — Что случилось там, в кабинете? Твой отец… он запретил нам видеться? Он узнал про отделение?

Хирург тяжело, рвано выдохнул, запрокинув голову на подголовник. Он медленно стянул перчатки, бросил их на приборную панель и повернулся к девушке. Видеть, как в ее огромных темных глазах плещется тревога, было физически больно. Больнее, чем стоять пятнадцать часов у операционного стола.

— Отец не лезет в мою личную жизнь, Валерия, — его баритон звучал глухо, пропитанный горькой, свинцовой усталостью. — Он лезет в большую государственную политику. А я, к сожалению, оказался слишком удобным инструментом для решения проблем конторы.

Ал протянул руку и бережно, кончиками пальцев провел по ее прохладной щеке.

— Я не лечу с тобой в Париж, душа моя.

Повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было лишь, как тихо урчит мотор да дворники монотонно смахивают снег со стекла.

— Как… не летишь? — Лера непонимающе моргнула, словно отказываясь воспринимать смысл сказанных слов. — Но ты же обещал. Мы же планировали… Они не дали тебе визу? Мы можем пойти в министерство, Борис Ефимович напишет характеристику, после того, что ты сделал сегодня…

— Лера, послушай меня, — Ал мягко, но твердо взял ее лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо ему в глаза. — Дело не в визе и не в больничном начальстве. Через неделю я вылетаю спецбортом в Африку. Правительственная командировка по линии Министерства иностранных дел и комитета. Секретная миссия.

Девушка замерла. Слово «комитет» в их времени работало лучше ледяного душа. Оно объясняло всё и закрывало любые двери для вопросов.

— Надолго? — только и смогла выдавить она побелевшими губами. В ее глазах блеснули первые, непрошеные слезы.