Отмороженный (СИ) - Дамиров Рафаэль

— Извини, Илья Фёдорович, что без стука, — мрачно проговорил он и остановился у порога. — Я за тобой.

— В смысле — за мной? — поднял я на него глаза. — Что опять за срочный повод, и почему я не слышал?

Седой коротко кивнул своим операм:

— Выйдите.

Те послушно вышли и встали по обе стороны двери, как два гончих пса у будки. Паровозов плотно прикрыл дверь за ними, подтащил стул, сел рядом со мной. Тяжело вздохнул, будто ему предстояло сообщить, что кто-то умер.

— Ну, в общем, дело по убийству Конева-младшего область забрала, сам знаешь, — проговорил Седой, не глядя на меня.

— Ну, ближе к делу, — поторопил я.

— Тут такое, короче… — Паровозов достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и протянул мне. — Постановление, на, смотри. О твоём аресте.

Я глянул на бумагу, потом на него.

— Чё, тебе мозги продуло, старый?

Седой не поднимал глаз. Сидел, ссутулившись, упёршись локтями в колени, и разглядывал собственные ботинки, будто впервые их увидел.

— Ну, ты почитай.

— Да пошёл ты.

Я смял это постановление и швырнул в мусорную корзину. Бумажный комок стукнулся о дно с глухим звуком, и в кабинете повисла тишина.

— Ну ладно, эти дебилы, — сказал я. — Ну ты-то. Мы с тобой сколько лет вместе. Сколько всего повидали.

Я покачал головой и уставился на Седого. Тот по-прежнему избегал моего взгляда.

— Все улики против тебя, Илюха, — мрачно проговорил Паровозов.

— Какие ещё улики? Что ты несёшь? Я приехал на место, а Кирюша — труп. По наводке приехал от Маэстро. Из окурков он, сука такая, сложил слово «Пламя». Так ещё и не сразу.

— Так вот, в том-то и дело.

— Что «в том-то и дело»?

Я начал уже всерьёз закипать, хотелось даже схватить его за грудки да встряхнуть, чтоб говорил как человек. Какого чёрта он из меня дурака делает?

— Нет там никаких окурков. И никакого слова.

Я даже подался вперёд.

— В смысле — нет?

— В прямом. Повторный осмотр провели. Нет там ничего. Ни окурков, ни слова выложенного. Чисто.

— Ну вот же, на телефоне есть, — я потянулся за смартфоном. — Я же снимал.

— Следствие считает, что ты и сам мог сложить окурки, сфотографировать, а потом убрать.

Я почувствовал, как до зубовного скрежета сжимается челюсть. Мог. Я всё мог.

— Да на хрена мне это надо? — я откинулся на спинку стула и посмотрел на Паровозова так, будто он мне только что рассказал, что Земля плоская.

— Если бы окурки были от Маэстро, там должны были остаться его биологические следы. Если он курил — слюна, ДНК. Это бы всё подтвердило. Он же никогда ничего не скрывает, не заметает следы. А тут… пусто.

Седой говорил глухо, на одной странной ноте, какой я у него никогда не слышал — так, будто убеждал не меня, а самого себя.

— Хрен с ними, с этими окурками. Ну, допустим, пришёл Маэстро, почистил квартирку и ушёл.

— Там печати были нетронутые, — продолжал Паровозов. — Квартира опечатана.

— Ну, я тебя умоляю, — саркастически скривился я. — Он аккуратненько отклеил, потом обратно приложил. Любой стажер знает этот фокус с бумажкой на косяке двери. Так, для виду клеят.

Седой помолчал, потом достал телефон и включил запись. На экране замелькала чёрно-белая картинка — ночью все кошки серы, а все не слишком новые телефоны снимают, как могут. Строительный пустырь, ночь, фонарь выхватывает из темноты знакомую фигуру — мою. А напротив — мажорчик Кирилл. И вот я хватаю его за шиворот и с хрустом прикладываю рожей о капот чёрного джипа. Запись обрывалась как раз на том месте, где мажор сползал по бамперу.

— Это откуда у тебя? — удивился я.

— Это видео нашли у него в телефоне. У Кирилла, у… жертвы.

— В телефоне? Ну, рехнулись, что ли, это же не он снимал. Кто-то другой снимал, на другом телефоне, а ему переслали.

Седой даже кивнул.

— Пусть. Но какая разница, кто снимал? — тихо спросил он. — Вот видно твоё лицо. Вот ты его бьёшь. Потом пробили его телефон — он тебе звонил незадолго до смерти. Конфликт у вас, это тоже все знают. Полагают, что он назначил тебе встречу, ты приехал и задушил его.

— Совсем, что ли? Его же Маэстро убил.

— Тоже нестыковка, Илюха, — грустно проговорил Седой и потёр переносицу. — Маэстро убивает ножом. Все жертвы — с колото-резаными ранами. Нож с узким острым клинком. А Конев-младший задушен.

Я откинулся на стуле и прикрыл глаза. Вот тебе и расклад. Вот тебе и охота на маньяка. Пока я ловлю Ордынцева, кто-то тихо и аккуратно сливает меня. Ну ясно кто… сам Маэстро.

— Звонил, говоришь, — пробормотал я, вспоминая. — Ну, точно, мне же звонил какой-то сиплый голос. Сказал одну фразу. Так я ж тебя просил этот номер пробить, помнишь? Даже скидывал тебе его.

— Следствие считает, что ты так подстраховался, — Седой произнёс это с такой тоской в голосе, что у меня зазудел кулак — так захотелось врезать ему, чтобы очнулся.

— То есть что получается? — я поднялся и прошёлся по кабинету. — Этот мажорчик якобы позвонил мне, позвал встретиться, а я его там задушил? А потом я сам же вызвал ментов? Ну не бред ли, Седой?

— Пока всё против тебя, — повторил Паровозов. — Папаша его такую бучу поднял. И прокуратуру взбаламутил, и начальство. До самого верха дошёл. Они на Абрамова давят.

Он помолчал и добавил уже совсем тихо:

— Ну, если что… ты не виноват, Илюха. Ты же знаешь. Разберёмся. Ну, пока что…

— Что значит «если»? — я резко развернулся к нему. — Твою же мать! Ты-то, старый пень, во мне сомневаешься, что ли? Когда я вот тут стою и с тобой разговариваю?

Седой молчал, опустив глаза.

И это молчание, без слов и без оправданий, ударило сильнее любого обвинения. Мы с ним двадцать лет по одной грязи ходили, из одной фляжки пили, друг друга из таких переделок вытаскивали, что и вспоминать тошно. А тут — молчит. Глаза прячет. Значит, допускает. Хоть на полпроцента, хоть на краешек мысли, но допускает, что я мог убить.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Пойдём. Сейчас поедем в Управление, оформим всё как положено.

— Бегу, и волосы по ветру, — усмехнулся я.

Седой вспыхнул.

— Думаешь, мне приятно? Ты меня, между прочим, заставляешь друга повязывать.

— Друзья, конечно, друзья, но держи по-дружески, — и тут уж я врезал Седому в челюсть.

Бам!

Паровозов даже не успел отшатнуться. Голова мотнулась вбок, он завалился вместе со стулом, грохнулся на пол и затих.

— Это тебе за то, что сомневаешься во мне, — сказал я ему, хотя и знал, что он ни черта не услышит. — Жаль, что ты в отключке. Ну ничего, очухаешься — думаю, до тебя дойдёт.

Я подошёл к сейфу, открыл тяжёлую дверцу и достал пистолет. Взял ключи от мотоцикла, сунул в карман.

Распахнул дверь кабинета.

Два опера никуда не делись, стояли по бокам, один листал телефон, второй ковырял ногтем заусенец. Увидев меня одного, без начальника, оба заметно напряглись, переглянулись и одновременно сунули руки под рубашки, к кобурам.

— Мужики, там вашему начальнику плохо стало, — озабоченно проговорил я и кивнул в глубину кабинета, где на полу, раскинув руки, лежал Паровозов. — Работа, конечно, больно нервная. Ну-ка быстро, помогите.

Они рванулись внутрь, от старания оттолкнув меня плечами, подбежали к Седому, присели, стали тормошить. А потом до них дошло, что у начальника на глазах опухает челюсть, да и вообще что-то тут не так. Особенно сообразительным оказался тот, что повыше. Он резко развернулся и метнулся к двери.

Вот только я к тому моменту уже рванул по коридору.

— Стоять! — заорал опер.

Он то ли оказался спортсменом, то ли просто хорошо бегал и был гораздо моложе. В три прыжка настиг меня. В голове даже мелькнула неуместная мысль: эх, надо снова по утрам начинать бегать, совсем разленился.

На выходе из здания я притормозил у тяжёлой входной двери, чуть приоткрыл её, выскочил на крыльцо, а когда преследователь тоже попытался выскочить следом, я резко распахнул дверь обратно и с силой захлопнул.