Переломный год (СИ) - Смирнов Роман

Этого ни Хартман, ни Райнхольд, ни обер-лейтенант на станции Апостолово, который к вечеру дописал свой график и пошёл наконец спать, узнать не могли.

Они узнают позже — те из них, кто доживёт до того, чтобы узнать.

Глава 31

Совещание

Хальдерсбург вошёл в кабинет третьим, между Гальдером и Шахтом, и положил папку на пол слева от своего стула. Папка была толстая — Бойнебург, прислонившись к стене у двери, прикинул вес на глаз: четыре, может, пять килограмм. Для статистики по инвалидным пенсиям тяжеловато, но в канцелярии бумаги привыкли носить с запасом.

Совещание было пятое в этой неделе и шестнадцатое после прорыва под Кривым Рогом. Бек сел во главе стола. Справа от него сидел Гальдер с папкой по фронтам, за ним Кейтель из управления армий, за Кейтелем Хальдерсбург. Слева расположились Тресков, Шахт, и в дальнем конце замыкал ряд генерал-майор Цигль из тыла. Восемь человек, включая канцлера. Бойнебург девятый, стоял.

Окна закрыты — на улице грохотал отбойный молоток, мостили выбоину после прошлой бомбёжки. Маркизы опущены, в кабинете полусумрак, лампа на столе горит ровным жёлтым.

Гальдер начал докладывать первым. Кривой Рог, прорыв шестнадцать километров, отход начат. Шахт — про марганец: запасы по Никополю эвакуированы на восемьдесят два процента, оставшееся подрывается завтра в восемнадцать ноль ноль. Тресков — про резервы: ничего нет, кроме трёх дивизий из Франции, которые подойдут к двадцать пятому. Цигль — про снабжение: с горючим положение хуже, чем по сводке, нужны экстренные меры по перераспределению.

Доклады шли по двадцать-тридцать минут. Бек слушал, изредка делал пометки серым карандашом на полях своих копий. Бойнебург с места не двигался — стоял у стены, видел всех восьмерых, всех восьмерых видел изо дня в день уже год, и знал манеру каждого, как кучер знает свою упряжку. Шахт говорит цифры, отмеряя их в воздухе короткой ладонью. Тресков не возражает словами — переводит взгляд на Бека, и Бек понимает. Кейтель сидит правее обычного, потому что у него прошлой неделе вылезла грыжа межпозвоночная и держать спину прямой ему мешает.

Хальдерсбург сидел тихо. Слушал. На него никто не смотрел: он был восьмым в очереди, должен был докладывать по инвалидной квоте под конец. Его обычное место.

В одиннадцать сорок три, минут через двадцать после начала доклада Цигля, Хальдерсбург наклонился вперёд, как бы поправляя что-то под столом. Бойнебург видел его сверху, со своей позиции у стены. Хальдерсбург опустил правую руку к папке, минуту что-то делал — со стороны это выглядело как поправление застёжки. Потом выпрямился. Сел ровно. Положил руки на колени.

И на секунду — не больше — посмотрел на свою правую манжету.

Бойнебург в коридоре, две недели назад, видел: часы у Хальдерсбурга были на левой руке. Большие, армейские, на стальном браслете.

Сегодня левая рука Хальдерсбурга была чистая. Манжета застёгнута, под ней голая кожа. А посмотрел он направо. И посмотрел так, как смотрят, когда засекают время.

Часы переехали.

Бойнебург отлепился от стены.

Сделал три шага вдоль стены к торцу стола. Никто не повернулся — Бойнебург ходил по кабинету во время совещаний, это было нормально. Подошёл к Беку справа сзади, наклонился к уху.

— Господин канцлер. Срочно.

Бек поднял глаза. Посмотрел Бойнебургу в лицо. Бойнебург ничего больше не сказал. Бек ничего не спросил.

— Господа, перерыв десять минут. Прошу обдумать ваши доклады. Через десять минут продолжим, — сказал Бек. Встал, не торопясь.

Гальдер удивлённо посмотрел. Шахт уже собирал листы. Тресков поднимался — он всегда выходил вслед за Беком. Цигль сидел, не двигался, дописывал что-то. Кейтель отодвинул стул. Хальдерсбург встал плавно — естественной плавностью человека, который только что услышал то, что хотел услышать.

Бойнебург начал считать.

Если Хальдерсбург выставил замедлитель и проверил время в одиннадцать сорок три, до взрыва — пять, семь, может, десять минут. Английские карандашные взрыватели Бойнебург видел в учебнике сорокового года, точнее, в трофейной инструкции. Они шли от пяти минут до получаса. Чаще ставили на десять. Значит, до одиннадцати пятидесяти трёх. Сейчас одиннадцать сорок четыре. Девять минут.

Бек шёл к двери. Бойнебург на полшага сзади. Хальдерсбург шёл за ними, не сбоку от Бека, а в общем потоке, как один из.

Дошли до двери. Бек вышел в коридор первым. Бойнебург — за ним. Хальдерсбург — третьим, и сразу шагнул вправо, к боковой двери в курительную. «Прошу извинить, господа, на одну минуту.» Никто не возразил, потому что в перерыве выходят все.

Бойнебург на этом успокаиваться не стал. Считал дальше. Восемь минут.

Тресков был в дверном проёме, переступал порог, на ходу что-то говорил Шахту через плечо. Шахт шёл за Тресковым, в правой руке у него была своя папка, в левой — серый карандаш. На пороге Шахт остановился — карандаш выскользнул из пальцев и упал на ковровую дорожку. Шахт нагнулся.

Бойнебург в эту секунду подумал: семь минут. Бек впереди уже шагов на пять, идёт по коридору к лестничной площадке.

Цигль и Гальдер ещё были в комнате. Гальдер собирал бумаги. Цигль складывал свою папку. Кейтель уже вышел в коридор, но шёл не за Беком — он повернул налево, к своему кабинету через коридор.

Бойнебург повернулся к двери. Хотел крикнуть «вон из комнаты». Не успел.

Взрыв был не такой, как в учебнике сапёра. В учебнике писали: грохот. Бойнебург услышал не грохот, а тугой сильный толчок воздуха, который вошёл ему в грудь и в уши одновременно, и после этого толчка наступила тишина, потому что слышать стало нечем.

Его кинуло в стену. Стена ударила левым плечом, пол ударил коленом, правая кисть хрустнула подо ним, потом ударило затылком. Глаза не закрылись — он видел, как из дверного проёма летит белая щепа от деревянной коробки и серая пыль от штукатурки, и ещё что-то длинное, темное.

Темное было ногой Трескова, в сапоге. Бойнебург потом, через час, в госпитале, вспомнит, что узнал по сапогу — Тресков заказывал сапоги у одного и того же мастера с двадцать восьмого года.

Сел на полу. Привалился к стене. Дышать получалось через раз. В правом ухе — тонкий звон. В левом — глухо. Перед глазами всё шло волнами, как от жары.

Что-то горело впереди, ближе к двери. Слышно не было, но воздух был горячий, и в нём кружились мелкие куски, очень медленно, как снег.

Бек.

Бойнебург поднялся — не встал, а оттолкнулся от стены и пошёл на четвереньках. Пять метров до того места, где должен быть Бек. Бек лежал на боку, поперёк коридора, лицом к Бойнебургу. Левая рука под собой. Правое плечо мундира мокрое. Глаза открыты. Смотрит на Бойнебурга. Узнаёт.

— Господин канцлер.

Бек что-то сказал. Бойнебург не услышал. Прочёл по губам: «Кто.»

— Полковник Хальдерсбург. — Бойнебург говорил громко, не зная, как сам себя слышит. — Через папку.

Бек закрыл глаза. Потом открыл. Шевельнул правой рукой — попытался подняться. Бойнебург ухватил его подмышки, потянул. Бек сел, прислонившись спиной к стене.

— Гальдер.

— Не знаю.

— Тресков.

Бойнебург не ответил.

Бек закрыл глаза ещё раз. Не открыл.

Бойнебург обернулся. Из дверного проёма шёл дым, тонкий, ровный. На пороге, поперёк, лежал человек — нагнутый, лицом вниз, спина разорвана. По крови на полу и по разрезу мундира Бойнебург узнал Шахта. Шахт лежал так, как нагибался — голова под порогом комнаты, ноги в коридоре, рука вытянута вперёд, как будто всё ещё тянется к серому карандашу.

Дальше, в комнате, через дым, виднелось ещё что-то. Бойнебург не пошёл смотреть.

Слева в коридоре — Хальдерсбург. Лежит на спине. Левая рука раскинута, правая прижата к боку. На лице — порез, не сильный. Мундир не разорван. Бойнебург присмотрелся: грудь не двигается. Подполз. Тронул пальцем у сонной артерии. Пульса нет.

С Хальдерсбурга, лежавшего здесь, в боковом коридоре, метров четырнадцать от двери, бомба ни осколком, ни ударной волной достать не могла. И ранения на нём не было такого, чтобы убить.