Переломный год (СИ) - Смирнов Роман

Бойнебург ехал в командирском. Гипс на правой руке ему мешал — приходилось держаться левой за поручень. От лекарств гудело в висках, но голова работала.

На выезде из Дёберица колонну приняла полиция и провела через двадцатикилометровый коридор по западной кромке Берлина. Шарлоттенбург, Хайерсдорф, Никoлассе, Целендорф — улицы пустые, потому что комендантский час был от двадцати двух. Свет фонарей был приглушён, как полагалось при светомаскировке, и колонна шла в полусумраке. Гусеницы «Pz IV» хрустели по асфальту так, как они хрустят по асфальту всегда: с тем низким лязгом, который ни с чем не спутаешь. За зашторенными окнами квартир люди этот звук слышали. Кто-то отодвигал штору на сантиметр и смотрел. Кто-то лежал и слышал.

К двадцати четырём колонна вышла к Айхенвальду с северо-востока, по просёлку через лес. Пехота спешилась за километр от усадьбы. Танки остановились в двухстах метрах, на опушке. Гауптман Шёнхайт, переведённый с Грюневальда, командовал штурмовой ротой. Бойнебург — общим.

Усадьба стояла в подковообразной поляне: главный дом из тёмно-красного кирпича в два этажа, к нему примыкал каменный флигель с одной башней, во дворе — двухэтажная каретная, переделанная под склад и людскую, за каретной — конюшни (давно пустые), за конюшнями — фруктовый сад и забор. Подъезд — с фронта, через ажурные ворота.

Свет горел только в одном окне — на втором этаже главного дома, угол правого крыла. Бойнебург посмотрел в бинокль. Окно было занавешено плотной шторой. За шторой угадывалось движение.

— Они ждут.

Шёнхайт кивнул.

— Сапёры готовы вынести ворота. Танки выдвинуть к воротам или подождать ответа?

— Танки к воротам. Если ответят — пусть отвечают. Я не хочу терять людей на штурме каменного забора в темноте.

Танки тронулись. Прошли двести метров по поляне. На дистанции сорок метров от ворот головной «Pz IV» остановился. Замыкающий встал в пятидесяти, прикрывая фланг.

С каретной ударил MG-42. Бойнебург узнал звук — сорок второй ни с чем не спутаешь, темп выстрелов как у швейной машинки. Очередь длинная — двести патронов в ленте — прошлась по броне головного танка и срикошетировала в темноту. По танковой броне сорок второй не работал, но он работал по пехоте, и пехоту прижал.

— Танк, ответьте, — сказал Бойнебург в полевой телефон.

Командир головного танка — лейтенант Ципфель — ответил по рации без задержки. Башня «Pz IV» развернулась на двадцать градусов вправо, ствол поднялся. Семидесятипятимиллиметровая ОФ ушла в каретную.

Каретная второго этажа сложилась внутрь сама в себя — стена не упала наружу, она просто провалилась в собственный объём, с пылью и красной кирпичной крошкой, без театра. MG-42 замолчал. Внутри что-то горело — затряслись доски, посыпались стропила.

— Вперёд.

Пехота поднялась и пошла. Сапёры взорвали ворота — на двери ажурного литья пластика хватило пол-килограмма. Ворота отлетели внутрь. Рота вошла во двор.

Из главного дома — из того окна, в котором горел свет, — раздались выстрелы. Пистолетные, маузеровские. Ципфель ответил ещё одним фугасом — в угол стены под окном. Кладка не пробилась, но кирпич осыпался, и окно от вибрации осталось без стекла. Стрельба оттуда не повторилась.

Шёнхайт повёл штурмовую группу через парадный вход. Бойнебург — за ним, на втором рывке. Прихожая, лестница на второй этаж, гранатой по двери на втором — никого, пустая комната. Боковая дверь, ещё гранатой — пусто. В третьей комнате — двое в гражданском, поднимают руки, бросают пистолеты. Связали, оставили под охраной.

Подвал.

В подвал вела дубовая дверь с засовом изнутри. Сапёр приладил заряд, выкинули заряд через щель под дверью, отбежали. Взрыв сорвал засов. Дверь распахнулась.

Бойнебург спустился первым, с пистолетом в левой руке — правая в гипсе.

В подвале было прохладно, пахло вином и сырым камнем. Винный погреб. Полки с бутылками вдоль стен, в центре — стол, на столе зажжённая керосиновая лампа. У дальней стены — открытый сейф. Перед сейфом, на каменном полу, лицом вниз — человек. Серый китель полковника Вермахта. Рыцарский крест на ленте, слетевший на пол при падении. В правой руке зажат «вальтер». Под головой растеклась небольшая лужа.

Бойнебург подошёл. Перевернул носком сапога. Эрхард. Лет сорок пять, чёткое лицо, седина на висках. Левый висок целый, правый пробит. Стрелял в себя сам, левой рукой. Левша.

Сейф был открыт. Внутри лежали три записные книжки в чёрных коленкоровых переплётах, аккуратно сложенные одна на другую. Между книжками и стенкой сейфа была вложена пачка машинописных листов, скреплённых металлическим зажимом. Поверх первого листа от руки, чёрными чернилами: «Список — действующий на третье августа». Бойнебург листы пролистал левой рукой, не разворачивая. Десятка два страниц. Имена, адреса, шифры, ремарки на полях карандашом. Положил листы между книжками и убрал всё в свой портфель.

Поднялся наверх. На дворе шёл серый утренний свет — рассвет. У каретной всё ещё дымилось, пожарных не вызывали, потому что туда ещё никого нельзя было пускать. Внутри развалин была пара тел, которые потом разберут. Из главного дома вывели одиннадцать человек, живых, со связанными за спиной руками. Двое в гражданском, остальные — в Вермахтовской форме без знаков различия. Один из них поднял голову, посмотрел на Бойнебурга — лицо знакомое, видел его в коридоре канцелярии, не помнил, по какому случаю.

Шёнхайт подошёл.

— Господин полковник. Подсчёт. У нас двое убитых, четверо раненых. У них трое в каретной, точное число позже. В доме — пятеро убитых, одиннадцать сдавшихся. В подвале — Эрхард.

— Грузим людей. К шести часам — на Бендлерштрассе. По одному в кабинет, по одному. Книжки — в мой сейф под мою личную опись.

— Слушаюсь.

— Шёнхайт.

— Да.

— Курить хочется. У вас есть?

Шёнхайт достал портсигар. Бойнебург взял одной рукой папиросу, Шёнхайт прикурил ему. Стояли минуту во дворе, смотрели на разбитую каретную. Не разговаривали. Над усадьбой поднимался утренний свет — серый, ровный, неяркий. Августовское утро под Потсдамом. Птицы где-то начинали — не сразу, неуверенно, как просыпаются птицы после грозы.

Бойнебург докурил, бросил, наступил каблуком.

— Поехали.

Колонна тронулась. Танки развернулись на поляне и пошли обратно — на Авус, через Грюневальд, в Дёбериц. Гусеницы их к шести утра уже хрустели по той же улице Целендорфа, по которой шесть часов назад они шли в обратную сторону. Сквозь дрёму, через сантиметровые щели в шторах, люди в квартирах опять слушали этот звук.

Большинство из них так и не узнает, куда колонна ходила. Канцлер по радио об этом не скажет. В одной берлинской газете на следующей неделе появится короткая заметка о трагической гибели полковника Эрхарда в автокатастрофе под Потсдамом — в нижней колонке, между некрологом депутату Рейхстага и сводкой погоды на выходные. Бруннер всплывёт в газете значительно позже, как умерший от сердечного приступа во время отдыха. Остальные тринадцать фамилий не появятся нигде — они уйдут в военные строки гарнизонных приказов, рядовым шрифтом.

Глава 33

Список

В семь утра двадцать первого августа Бойнебург сидел за столом в своём кабинете на Бендлерштрассе и смотрел на три записные книжки в чёрных коленкоровых переплётах.

Книжки лежали перед ним, раскрытые на первых страницах. Рядом, скреплённая металлическим зажимом, лежала пачка машинописных листов, которую он достал из сейфа Эрхарда позавчера ночью. Поверх первого листа, от руки, чёрными чернилами: «Список — действующий на третье августа». Двадцать две страницы. Имена, адреса, шифры, ремарки карандашом на полях.

Бойнебург не спал тридцать шесть часов. Гипс на правой руке за эти полтора суток стал грязно-серым, потому что он опирался на него, ложась грудью на стол, когда читал мелкий шрифт, а левой листал страницы. Звон в правом ухе не проходил, а менял тональность: утром был выше, к вечеру садился на низкую ноту, похожую на гудение трансформатора. Врач сказал, что пройдёт. Врач не сказал когда.