Держась за поручень, смотрю, как воины взводят катапульты. Несмотря на кажущийся штиль, палуба постоянно ходит вверх-вниз, словно на гигантских невидимых качелях. Морская зыбь хоть и ослабла, но исчезла не совсем.
Перевожу взгляд на берег и вижу, как с возвышающейся над мысом горы засверкали вспышки гелиографа. Читаю: точка–тире, точка–тире, точка–тире — это доклад Патрокла о готовности. О том, что его девяносто семь катапульт выведены на ударную дистанцию и готовы к стрельбе.
Неарх уже доложил о готовности флота, и я отдаю ему команду о начале обстрела:
— Ну, с богом! Начали!
Тот тут же орет сигнальщику на мачту, и оттуда летит сигнал к Патроклу и на другие корабли:
— Всем, всем, всем! Стрельба по готовности!
С берега и с мачт командирских судов ответили длинным тире, что означает: команда принята. Буквально следом за этим загрохотали отбойники катапульт на моей галере, и два пущенных заряда, чертя дымный след, понеслись к городу.
Вслед за ними все небо расчертили десятки черных полос, и первые сто двадцать восемь разрывов вспыхнули языками пламени вдоль городских стен. На них тут же наложились еще девяносто семь вспышек у юго-западных окраин города.
Примерно с полминуты на перезарядку, и вновь лазурное небо расчертили грязно-черные дымные следы. Потом еще и еще! Такого темпа стрельбы античные времена еще не видели.
По растущему очагу пожара уже видно, что горожане не справляются, и пожирающее пламя все расширяется и расширяется. Навскидку проходит не больше получаса обстрела, а весь периметр города уже затянут черным дымом. Разглядеть, что творится внутри, невозможно, и я командую сократить дистанцию.
«Пора добавить жару в центре!» — мрачно комментирую свое решение про себя.
Сигнал летит по флоту, и, не прекращая стрельбы, галеры начинают движение. Корабли медленно приближаются к стенам, и вот они уже в зоне поражения катапульт с городских башен, но ни один снаряд не летит в их сторону.
— Не до того, видать, горожанам! — с усмешкой Неарх озвучивает то, что пришло и мне в голову.
Теперь уже весь город затянут серой вонючей пеленой, сквозь которую пробиваются лишь отсветы пожара и сполохи новых разрывов. Столбы жирного черного дыма поднимаются не только с окраин, но и из центра города, оставляя нетронутой лишь часть внутренней бухты.
— Мой царь! — Неарх тронул меня за плечо, указывая на гавань.
Смотрю туда и вижу начавшуюся там суету. Вырвавшийся с городских улиц огонь местами достиг порта, и часть стоящих у причалов кораблей уже охвачена пламенем. Чуть усилившийся ветерок гонит огонь дальше, и корабли в панике торопятся отойти подальше от берега.
— У них сейчас только один выход, — словно читая мои мысли, произносит Неарх. — Выйти из гавани и принять бой.
Соглашаясь, даю команду по центральной эскадре:
— Приготовиться к бою!
Сигнальщики на мачтах замахали флагами, а в подтверждение нашей догадки загромыхал цепной механизм на башнях волнолома.
Вот цепь уже опущена, и корабли Родоса один за другим выходят из порта. Видно, что они спешат построиться в боевую линию, но из-за всеобщей паники и суеты их строй больше напоминает скученную стаю чаек, чем готовый принять бой флот.
Не собираясь ждать, когда родосцы восстановят порядок, я уже было командую атаку, но Неарх останавливает меня в последний момент:
— Мой царь, кажется, сдаваться собрались!
Теперь уже и я вижу, как из-за высоких бортов триер выскользнула низкая бирема и, яростно замахав веслами, устремилась к нам. На ее борту, стараясь привлечь наше внимание, трое или четверо человек сразу отчаянно машут белыми флагами.
«Вот и торжественный комитет по встрече!» — пока я еще не могу поверить, что город решил сдаться после первого же обстрела. Этого дня пришлось ждать так долго, что я невольно настроился на долгое противостояние.
Перевожу взгляд с машущих парламентеров обратно на город и начинаю лучше понимать, почему горожане решили отказаться от сопротивления. За те примерные полтора часа обстрела мои катапульты превратили город в пылающий костер.
До сего дня никто в Родосе даже представить себе не мог, что такое возможно. Те осадные орудия, что видели родосцы до этого, ни в какое сравнение не шли с тем ужасом, что обрушился на них. От него не было спасения ни на улицах, ни под крышами домов. Даже крытые глиняной черепицей скаты вспыхивали как сухой хворост. Горящий бензин протекал под неплотно лежавшую черепицу, и сухие деревянные брусья занимались мгновенно.
Весь ужас и паника горожан были еще и в том, что городские стены, их надежда и опора, продолжали стоять, войско на них никуда не делось — не разбежалось, не погибло, но и защиты от них не было никакой. Их имущество, их дома, их семьи, их город — все гибло на их глазах от льющегося с небес горящего дождя, и от него не было спасения!
Четыре багра принимают приближающийся борт биремы, и на ее борт тут же падает железный клюв «ворона» — мощного поворотного трапа с острым наконечником на конце. По трапу на борт биремы немедленно побежали воины, но ее экипаж, не оказывая сопротивления, уже побросал оружие.
Через пару минут ко мне на ют галеры притащили троих изрядно помятых парламентеров. Только один из них почему-то со связанными руками, но пока я не придаю этому значения.
Не доходя шагов трех, все трое дружно повалились на колени и уткнулись лбом в деревянные доски палубы.
— Смилуйся над нами, неразумными, великий царь! — завыли все трое дружно и в голос. — Смилуйся и не губи, ибо не со зла все, а глупости и по наущению злому.
«Все вы так поете, когда прижмет! — без особой злости бурчу про себя. — Разберемся еще, кто вас там наущал!»
Такая стремительная победа поспособствовала добродушному настроению, и, уже не глядя на посланников Родоса, я поворачиваюсь к Неарху:
— Прекращай обстрел и командуй общую атаку! Коли сопротивления не будет, город не зорить, а всех, кто сдается, щадить!
Вновь перевожу взгляд на коленопреклоненных родосцев.
— Кто старший?
Чуть оторвав голову от палубы, на меня подлял глаза человек с обожженной бородой и волосами.
— Я, Теодорос Фебей, глава Верховного совета Родоса!
Вцепляюсь ему в лицо жестким ледяным взглядом:
— Так кто же тебя, Теодорос, наущал против царя злоумышлять?
Тот, вдруг живо извернувшись, ткнул рукой в того со связанными руками:
— Вот он, великий царь! Вот он, посланник царя Саламиса Никокреона и сатрапа твоего Птолемея Сотера. — Председатель совета зло пнул ногой связанного. — К тебе, великий царь, мы везли его! На твой суд и расправу!
Такая прыть родосца заставляет меня улыбнуться.
«Не с пустыми руками ребятки прибыли! Похвально!»
Перевожу взгляд на лежащего со связанными руками человека, и ближайший охранник, схватив того за волосы, вздергивает на меня осунувшееся скуластое лицо. Я ни о чем его не спрашиваю. Все и так уже ясно, а необходимые для дела показания получат потом и с членов Совета Родоса, и с посланника Птолемея. Теперь вина сатрапа Египта очевидна, а очень скоро будет и доказана.
«Для соблюдения всех приличий, — мысленно уже рисую картину будущего, — я пошлю Птолемею приказ явиться на царский суд. Он, конечно же, его проигнорирует, и тем самым не оставит мне иного выбора, кроме вторжения в Египет».
Вскинув голову, окидываю лазуревую гладь моря, усеянную идущими в атаку боевыми кораблями. Задержав на них взгляд, не сдерживаю ироничной усмешки.
«Что ж, до скорой встречи на поле боя, Птолемей Сотер!»
Конец Третьего Тома
