Дон (СИ) - Градов Константин

Я подошёл к семёрке. Прокопенко стоял с северной стороны от машины, у левой консоли крыла. У него на сегодня по плану была проверка тяг закрылков и переборка приборной доски — две работы по моей машине, плюс ещё две по Гладковской и одна по Сёминской. Михаил тоже был у машины, у задней кабины, изнутри. Он туда сел в пять утра, сразу как полк проснулся, и работал по своему пулемёту — проверял ленту, обновлял смазку, протирал затворную раму. По его обычной утренней практике эта проверка у него занимала минут сорок.

Я поздоровался коротко с Прокопенко. Прокопенко обронил «Алексей Петрович», шевельнул подбородком, продолжил работу. Я постоял у машины секунд двадцать, посмотрел на чехол. Чехол на семёрке у нас был старый — он у меня шёл с прошлого августа, по двум зимам и по почти всему лету сорок второго. На нём по швам шло несколько мест, проклеенных по нашему привычному ритму: одно у северного края, два у южного, одно у юго-западного угла. По цвету чехол был серо-зелёный, выгоревший по верхней стороне до светло-серого. По нижней стороне он сохранил исходный зелёный тон — тёмный, плотный.

— Сегодня без вылетов, — Прокопенко обронил, не отрываясь от тяги.

— Без вылетов. Готовность к завтрашнему. Сентябрьская операция начинается первого, в три ноль ноль, — я ответил по сводке.

— Понял, Алексей Петрович, — Прокопенко продолжил движение по тяге.

— Семёрка — после переборки приборной? — я уточнил по графику.

— К семнадцати закончу. Тяги — к четырнадцати. Михаил по пулемёту — к шести-семи закончит, — он перечислил коротко.

— Хорошо, Григорий Тихонович, — я отошёл на полшага от консоли.

Я отошёл от семёрки, прошёл по полосе в северном направлении, посмотрел на полосу с дальнего конца.

С дальнего северного конца полосы открывался обзор на западные палатки — три ряда, по четыре палатки в каждом, плюс штабная отдельно у западной кромки. У штабной палатки стояла полуторка с открытым задним бортом, на ней разгружали ящики с боеприпасами для завтрашнего. У второй палатки в первом ряду курили двое — Захаров и Тихонов А. П., — стояли по своей обычной утренней привычке, не торопясь, глядя на восток в полосу серого тумана у самого горизонта. У третьей в третьем ряду стоял Гладков — один, с расстёгнутым воротом, без фуражки. У него за пазухой на сегодня лежал Шумиловский платок — старый, лётный, серый по краю, который Шумилов носил в землянке весь июнь. После двадцать восьмого, когда Тихонов принёс из землянки четвёрки книжку Толстого, платок остался на нарах Шумилова под подушкой; Гладков взял его в свою землянку через два дня. С тех пор за лето Гладков платок не разворачивал, а в сегодняшнее утро он его впервые за два месяца достал из вещмешка и переложил в нагрудный.

Я этого Гладковского жеста сегодня не видел — мне его обронил позже Прокопенко, когда мы у семёрки сели у крыла к девяти утра. Прокопенко по утреннему построению заметил у Гладкова движение у нагрудного и по тому, как Гладков из земли натаскал свой кулак к гимнастёрке, разобрал, что у него там новый предмет. Прокопенко из своей бытовой полковой бухгалтерии знал, что у Гладкова с двадцать восьмого июня в вещмешке лежал Шумиловский платок. По сегодняшнему утреннему — Прокопенко его в нагрудный переложил.

Я к десяти утра вышел к Гладкову, у его палатки.

— Гладков. По вашей, — я обронил у его палатки.

— Алексей Петрович, — он отозвался, не отрывая взгляда от восточного тумана.

— По матчасти на сегодня — у вас по тягам и переборке? — я уточнил по плану.

— По тягам — Хрущ. По переборке — Ярошенко. Прокопенко у вас, — он перечислил коротко.

— Хорошо, Гладков, — я постоял ещё у его палатки.

Я постоял у его палатки секунд тридцать. Гладков на меня не смотрел, смотрел в восточный туман. На его лице сегодня шла та же ровная складка у рта, что стояла у Трофимова в марте и у Бурцева три дня назад. По форме его молчания я понял, что он сегодня в этот туман на восточном горизонте смотрит не как комэск, а как тот человек, который с зимы сорок первого по второй половине августа сорок второго года проходил через эту полосу одной общей походкой, и который к тридцать первому августа сорок второго стоит на исходном к новому, не зная, дойдёт ли по этой походке до сентября.

— Гармонь? — я обронил негромко.

— Не открою. До конца сентября — точно.

— По себе? — я спросил негромко.

— По себе, Алексей Петрович, — он подтвердил по короткой форме.

— Шумиловский платок?

Гладков повернул голову.

— Видели? — обронил он негромко.

— Прокопенко обронил, — я ответил.

Гладков шевельнул плечом, как поправляют тяжёлый ремень.

— Перенёс. По форме — пора. У меня в вещмешке он лежал два месяца. Сегодня — в нагрудный.

— По форме видно, Гладков, — я обронил по короткой манере.

— Шумилов с майских — первый ушёл. Захаров, Морозов, Тихонов — с лета сорок первого, со мной в одну зиму. Я с августа сорок первого, между ними и Шумиловым. Бабенко, Сёмин, Панин — уже после Шумилова, с лета. На сегодняшнее утро со мной из майских ничего нет, кроме его платка. Несу за него.

— Понимаю, Гладков, — я ответил тихо.

Я постоял у его палатки ещё пятнадцать секунд, отошёл.

К полудню я снова сел у семёрки, у левой консоли крыла, на низкий деревянный ящик, который Прокопенко подкладывал у машины каждый раз, когда работа предполагала длинное сидение. Прокопенко сел рядом, на второй ящик, по своей рабочей привычке — он у семёрки никогда не садился на голую землю, всегда на свой ящик, чтобы рабочая куртка не пачкалась и чтобы спина у него была у крыла, под прикрытием. Михаил из задней кабины спустился к одиннадцати — закончил пулемётную работу. Он подошёл к нам, постоял в шаге, потом сел на третий ящик, который Прокопенко вынес из палатки. Так мы и сидели — втроём, в линию, у крыла семёрки, под лёгким брезентовым навесом, который Прокопенко с утра натянул на двух жердях от стояночного флажка к фюзеляжу.

Минут пять мы все трое молчали. По полосе шёл августовский ветер с южной кромки. По высокому небу шли тонкие облака — перистые, в дальнем эшелоне.

— Григорий Тихонович, — Михаил обронил первым, негромко, — по семёрке за лето — сколько пробоин?

Прокопенко подумал секунду.

— У этой машины за лето сорок второго пробоин: с июня по август — двадцать девять. Из них четыре — серьёзные, по тягам или мотору. Остальные двадцать пять — обшивка, без задева. Все заклеены, проверены, ровно держат.

— А с осени сорок первого?

— С осени сорок первого по август сорок второго по семёрке — около семидесяти пробоин общим итогом. Это вместе с весной и зимой. По одной зиме — около двадцати, по весне — пятнадцать, по лету — двадцать девять, по осени сорок первого — около двенадцати. Округляю.

— Машина выдержала, — Михаил обронил негромко.

— Машина выдержала. По швам ровно. По мотору — две замены масляного фильтра, одна замена свечей. Главных переборок не было, — Прокопенко перечислил по своей шкале.

— А по чехлу? — Михаил уточнил коротко.

— Чехол — этот, который стоит сейчас, — пятый по счёту. Я их меняю по мере износа. Первый был с осени сорок первого по февраль сорок второго. Второй — с февраля по март. Третий — с марта по июнь. Четвёртый — с июня по август, ушёл с пробоиной в Калаче. Этот — с двадцать пятого августа.

— Понял, Григорий Тихонович, — Михаил обронил по короткой форме.

Михаил подумал ещё секунду, потом обронил негромко:

— Григорий Тихонович, у вас сегодня лопатка — точил?

— Точил. Вечером, после второго вылета двадцать девятого. На сегодня — она готова.

— У меня сапёрной нет. У стрелков по штату — одна на двух человек, лежит в землянке.

— На завтрашний день — возьми из палатки нашего БАО. Я договорюсь с Подгорным к вечеру, — Прокопенко обронил по плановой шкале.

— Хорошо. Спасибо, Григорий Тихонович, — Михаил ответил коротко.