Дон (СИ) - Градов Константин

— На здоровье, Михаил, — Прокопенко не ответил сразу.

Михаил замолчал, посмотрел на машину. По его лицу я понял, что он за две недели в полку у нас стал ровнее, чем был девятого августа. Он у меня в задней кабине сидел уже двадцать второй день — четыре «чисто» за полёт, по сетке. По его утренней пулемётной работе сегодня я тоже видел: он её делал не как новый, а как привыкший, по своему рабочему ритму, без суеты.

Я смотрел на них двоих, Прокопенко и Михаила, и по моей внутренней полковой шкале сегодня к одиннадцати тридцати у меня вышла одна короткая отметка. Связка «комэск, техсостав, стрелок-радист» в моей эскадрильи на сегодняшний день сложилась полностью. Прокопенко был у меня с осени сорок первого. Михаил с девятого августа. По вертикали полка эта связка работала уже три недели, и работала ровно.

По всей нашей советской лётной службе с лета сорок первого по август сорок второго эта связка из трёх человек, обустроенная на одной машине, к нашему времени стала основной формой работы штурмовой авиации. До перевооружения на двухместные Ил-2 в полку у нас работали двойками: комэск и техник. Стрелка-радиста в этой паре не было, потому что на одноместной машине задней кабины не существовало. С августа сорок второго конструкция машины поменялась, и связка по необходимости расширилась до трёх. По первой неделе работы на двухместной с девятого августа у меня с Михаилом эта связка только складывалась. Михаил тогда был для меня и для Прокопенко новый человек, не вошедший в нашу рабочую речь. К двадцать второму августа он у нас в кабине семёрки сидел уже двадцатый день, и к этому числу его рабочий ритм лёг в наш общий ритм без больших шероховатостей. К тридцать первому августа, на исходном, Михаил у нас в линии уже шёл третьим, без отдельной отметки.

Я этого его вхождения в связку особо не отмечал ни в тетрадке, ни в письме Тане. Это была обычная полковая работа по сращению нового члена с устоявшейся парой. Прокопенко по своей бытовой манере к Михаилу шёл коротко, без воспитательного напора, через рабочий показ. Михаил отвечал по той же форме: учиться, не задавая вопросов сверх рабочей шкалы; пробовать сам; запоминать сразу, без переспрашивания. По украинской крестьянской традиции, в которой он вырос в Полтавской под Лохвицами, эта учебная форма была для него родной: у них дед учил внука рубить дрова, отбивать косу, чинить плуг не разговором, а показом. Прокопенко эту манеру у себя в техсоставе тоже держал по той же линии, с куйбышевской деревенской традицией. Сошлись они на ней быстро, и сегодня к полудню тридцать первого августа сорок второго года я видел, что эта связка по матчасти и по бытовой работе сложилась без моего вмешательства.

К двум часам пришёл Захаров. Он сел рядом с Прокопенко, не разговаривая, просто рядом — по нашей с ним обычной форме. К двум тридцать пришёл Морозов. С ним рядом — Тихонов А. П. Они тоже сели, не разговаривая. К трём пришёл Гладков — один, без своих. К трём пятнадцать у крыла семёрки нас сидело семеро: я, Прокопенко, Михаил, Захаров, Морозов, Тихонов А. П., Гладков. Линия по ящикам шла вдоль крыла, от консоли к фюзеляжу.

В этом сидении у нас никакой словесной формы не было. По нашей полковой манере на исходном перед операцией у крыла семёрки за лето сорок второго я уже трижды видел такие сборы. Один раз — перед Барвенково, в конце мая. Второй — перед Воронежем, в начале июля. Третий — перед началом «Блау» в воронежском, в конце июня. Сегодня — четвёртый. Это была не штатная встреча, не строевая, не политическая. Это был обычный неформальный сбор первой эскадрильи у машины командира перед большим делом. По смыслу — рабочая тишина.

Мы сидели около часа. По полосе шёл ветер с юго-востока. К четырём пришёл Бабенко, постоял в трёх шагах, не садясь, потом ушёл к своей палатке. К четырём десяти пришёл Сёмин с Паниным — постояли, ушли. К четырём двадцать пришёл Воробьёв — постоял, ушёл. К пяти у крыла остались мы семеро, плюс к ним подсел Кулагин — он подошёл к четырём сорок и сел восьмым, у фюзеляжа, у самого края линии.

К пяти я обронил коротко, в линию у крыла:

— Завтрашняя операция начинается в три ноль ноль. Полк поднимается к четырём ноль ноль. К пяти — первый вылет.

— Принято, — Захаров обронил.

— Цель — линия от Котлубани до Россошки, по западным колоннам. По дивизионной сводке.

— Принято, — Морозов отозвался по той же форме.

— Без отхода.

— Без отхода, — Гладков обронил последним, не повернув головы.

Этим я в нашей сидячей линии у крыла семёрки сегодня вечером закрыл смысловую часть. Полчаса после этого мы сидели ещё, по той же форме рабочей тишины. К пяти тридцать линия начала расходиться. Кулагин ушёл первым, к штабной. За ним — Тихонов А. П. Потом Морозов. Потом Захаров. Гладков сидел дольше всех, до шести часов. Он встал, отряхнул штаны от лёгкого пыли, оглянулся на меня.

— Алексей Петрович. По завтрашнему — я в строю, — Гладков обронил у моего ящика.

— Знаю, Гладков, — я ответил.

— Гармонь до конца сентября не открою. Платок — несу, — он подтвердил по короткой форме.

— Понял, Гладков, — я ответил по обычной полковой манере.

— До завтра, — он шевельнул подбородком.

— До завтра, — я обронил ему вслед.

Гладков пошёл к своей палатке. У крыла остались я, Прокопенко, Михаил.

Прокопенко поднялся с ящика к шести двадцать. Михаил тоже встал. Я остался сидеть.

— Алексей Петрович. По переборке приборной — закончу к семи, — Прокопенко обронил по плановой шкале.

— Хорошо, Григорий Тихонович, — я ответил.

— Чехол на семёрку поставлю к восьми. Михаил — пулемёт под чехол сам, — он перечислил по своей шкале.

— Хорошо, Григорий Тихонович, — я подтвердил по той же манере.

— А Алексей Петрович — на завтра? — он спросил без интонации.

— Готов, Григорий Тихонович, — я ответил.

— Понял, Алексей Петрович, — он шевельнул подбородком.

Прокопенко шевельнул подбородком и пошёл к технической палатке за инструментом. Михаил пошёл к задней кабине проверить, как закрепил пулемёт перед чехлом. Я остался у крыла один.

К семи вечера солнце ушло за западный горизонт. К семи тридцать на полосе пошёл фиолетово-серый сумрак. С юго-востока стояло то же зарево над Сталинградом — теперь, в наступающих сумерках, оно проступало ярче, чем днём, и шло уже не как наплыв, а как ровная багровая полоса по нижней половине горизонта от югу до юго-востока, шириной градусов в шестьдесят.

Я постоял у семёрки до восьми. Прокопенко с Михаилом к восьми закончили — поставили чехол, закрепили тяги, прошлись по обшивке. Прокопенко на завтрашнее утро в три тридцать собирался встать и за полчаса снять чехол, прогреть мотор, проверить ленту пулемёта. У меня к четырём по плану был подъём, к четырём пятнадцать — постановка задачи, к пяти — взлёт первой пары.

Я пошёл к палатке. По дороге у меня прошла короткая мысль: завтра первое сентября. Конец лета сорок второго. Начало другой полосы. Это лето у меня в полку прошло по четырём аэродромам, через восемнадцать недель работы, через пять потерь в эскадрилье, через два ранения с возвратом в строй, через шестьдесят восемь моих личных боевых вылетов, через двадцать девять пробоин в моей семёрке. Через смерть матери в Подлесном восьмого августа. Через предложение Трофимова и через мой отказ. Через третью встречу с Верой в Котлубани и одно её короткое слово. Я по этому лету сегодня к ночи не подводил итогов словесных. У меня в голове они складывались сами, материалом, без формулировок.

В палатке я лёг на матрас, накрылся шинелью. По воздуху шёл ровный ночной ветер с юга. У дальнего конца полосы где-то у БАО лаяла собака — два раза, потом стихла. Эта собака в Конной, видимо, к нашей сегодняшней площадке перешла с тыловым эшелоном, потому что лай у неё шёл по той же схеме, что и в Конной с двадцать пятого числа.

Я заснул около десяти. В эту ночь я во сне не видел ничего отдельного. Мне снилась полоса под крылом, ровная, степная, без особых ориентиров, и я по ней шёл одним длинным курсом на восток, без поворотов и без посадки. В этом сне у меня не было ни тревоги, ни ожидания. Был просто длинный курс. Я по нему шёл, на средней высоте, в режиме крейсерского полёта, с обычной для семёрки тысячью ста оборотов в минуту, при температуре масла шестьдесят пять градусов и давлении ноль восемь. По приборной доске у меня в этом сне всё стояло в норме, как и в любой обычный полёт по привычному маршруту. По эфиру у меня тишина. По крылу с правой стороны вёл Захаров, по левой Морозов с Тихоновым, в звене сзади Гладков с Бабенко. Восьмёрка шла одной связной формой. К концу сна горизонт впереди не приближался и не отодвигался, оставаясь на одной и той же дистанции, как обычно бывает с горизонтом в спокойном полёте над ровной степью. К утру первого сентября у меня от этого сна не осталось ничего, кроме общей формы — длинный курс, восток, восьмёрка в связной форме, спокойствие.