Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Работаем.

Глава 5

Январь в деревне – месяц‑обманщик. Кажется – тишина: поля под снегом, техника на приколе, скотина в хлевах, мужики по домам. Городской человек подумал бы: зима, каникулы, можно отдохнуть. Городской человек никогда не управлял колхозом.

Январь – это ремонт. Январь – это подготовка к весне, которая придёт через три месяца и не станет ждать, пока ты проснёшься. Январь – это когда каждый день на счету, потому что то, что ты не починил зимой, сломается в самый неподходящий момент – а в посевную все моменты неподходящие.

В «ЮгАгро» январь был месяцем планёрок: стратегические сессии, бюджеты, KPI на год. Красивые слайды в PowerPoint, кофемашина в переговорке, маркеры на флипчарте. Здесь – то же самое, только вместо PowerPoint – блокнот, вместо кофемашины – Люсин чайник, а вместо флипчарта – лист ватмана на стене кабинета, на котором Крюков карандашом рисовал схему полей.

Но – суть та же. Планирование. Подготовка. Ресурсы.

И – ремонт. Потому что без техники «Рассвет» – не колхоз, а пешеходная экскурсия по чернозёму.

Василий Степанович приехал из соседнего района третьего января – мы с ним ездили ещё до Нового года, смотрели. Совхоз «Победа» Щигровского района тихо разваливался: директор – на пенсии, новый – не назначен, техника – ржавела во дворе, кадры – разбежались. Классическая история советского сельского хозяйства: хозяйство без хозяина – мёртвое хозяйство, хоть ты трижды повесь на ворота лозунг «Решения XXVI съезда – в жизнь!».

В этом разваливающемся дворе стояли два трактора – ДТ‑75, оба мёртвые. Один – без двигателя (сняли, «временно», два года назад, так и не вернули). Второй – с двигателем, но с разбитой ходовой: кто‑то когда‑то въехал в канаву и бросил, «потом починим». «Потом» не наступило.

Для нормального хозяйства – металлолом. Для Василия Степановича – вызов. А для Василия Степановича вызов – это то же, что для Кузьмича урожай: дело чести.

– Палваслич, – сказал он, осмотрев обе машины с тем выражением, с каким хирург смотрит на сложного пациента. – Один – восстановлю. Стопроцентно. Движок найдём – у Сидоренко на складе есть списанный, от БМП, подойдёт с переделкой. Ходовая – запчасти есть, сам перебирал в октябре. Второй – сложнее. Ходовая – каша. Но если Сидоренко поможет – за два месяца поставим оба.

Два месяца. Два ДТ‑75. К марту – девять тракторов вместо семи. Для залежей – критично. Четыреста гектаров не поднимешь на семи машинах, которые и так работают на износ.

Мы оформили покупку – по документам «приобретение списанной техники по остаточной стоимости». Стоимость – двести сорок рублей за оба. Двести сорок рублей за два трактора – в нормальном мире это стоило бы как квартира в Курске. Но в советской экономике списанная техника – это не актив, это обуза: стоит на балансе, требует учёта, но не работает. Избавиться – счастье. Исполняющий обязанности директора «Победы» – тётка в пуховом платке, которая, кажется, и сама не понимала, как оказалась на этой должности – подписала акт с выражением облегчения.

Толик – на нашем грузовике – притащил первый трактор на буксире. Второй – Василий Степанович вёл сам, на ручнике и на матерном слове (технический термин, означающий: «машина не должна ехать, но едет, потому что механик – волшебник»).

Сидоренко встретил на рембазе. Обошёл оба трактора. Постучал кулаком по кожуху. Заглянул под капот. Покачал головой – но не огорчённо, а с тем профессиональным азартом, который я научился распознавать: «Тяжёлый случай, но интересный.»

– Палваслич, – сказал он. – Тащите ещё. Мы тут заскучали.

Это была его фирменная фраза – «мы тут заскучали». Рембаза военной части, на которой три прапорщика и двенадцать солдат‑срочников чинили технику, предназначенную для ядерного сдерживания, – скучать не могла по определению. Но Сидоренко относился к нашим колхозным тракторам с тем же профессионализмом, что и к ракетным тягачам. Может быть – даже с большим удовольствием, потому что трактор – понятнее. И благодарнее: починил – поехал. С ракетной техникой сложнее: починил – стоит, ждёт войны, которая, дай бог, не наступит.

Василий Степанович остался на рембазе – на неделю, с ночёвкой в казарме (Зуев разрешил). Я знал: через неделю первый трактор заведётся. Через две – поедет. Через месяц – будет пахать. Потому что Василий Степанович и Сидоренко – это как два хирурга, которых посадили в одну операционную: результат гарантирован, вопрос только – сколько времени и сколько запчастей.

Запчасти – отдельная песня. В советской экономике запчасти к тракторам – дефицит похлеще джинсов и финского сервелата. Официально – через Сельхозтехнику, по фондам, которые распределяет район. Реально – через бартер, через связи, через «ты мне – я тебе». Поршневые кольца для ДТ‑75 стоили в магазине четыре рубля. На чёрном рынке – двадцать. У Сидоренко на складе – бесплатно, но за ящик картошки и два литра мёда. Экономика абсурда, в которой натуральный обмен работал надёжнее рубля.

Одиннадцатого января я собрал в кабинете правления «военный совет». Так я называл про себя совещания, на которых решались стратегические вопросы – не текущие «подписать наряд, утвердить график», а те, от которых зависело будущее.

За столом – Крюков, Антонина, Зинаида Фёдоровна. Люся – в приёмной, с чайником наготове. На стене – лист ватмана, на котором Крюков нарисовал схему полей «Рассвета»: основные площади, залежи (заштрихованные красным карандашом), ферма, мехдвор, деревня.

– Товарищи, – начал я. «Товарищи» – без кавычек, без иронии. За год это обращение стало естественным – как «коллеги» в «ЮгАгро». – Повестка: план на восьмидесятый. Три блока. Первый – посевная и залежи. Второй – ферма и коровник. Третий – финансы. Начнём.

Крюков встал. Поправил очки. Раскрыл тетрадь – свою библию. И начал говорить.

Я слушал – и видел другого Крюкова. Не того, который год назад мялся, переминался, говорил «как скажете, Палваслич» и ждал указаний. Другого. Крюков‑восьмидесятого года стоял перед ватманом с карандашом в руке и объяснял – уверенно, подробно, с цифрами и аргументами – план посевной, который составил сам. Не я. Он.

– Общая площадь сева – три тысячи двести гектаров. – Он показывал на схеме. – Основные – тысяча шестьсот, без изменений. Залежи первой очереди – двести гектаров, вот здесь, – карандаш очертил участок за оврагом. – Западная часть – яровые: ячмень, овёс. Южный склон – озимая пшеница, посеем в сентябре. И ещё – вот здесь, – карандаш передвинулся, – четыреста гектаров кормовых. Кукуруза на силос, многолетние травы. Для фермы.

Четыреста гектаров кормовых. Это – его инициатива. Не моя. Я говорил о залежах и зерне, а Крюков – подумал дальше: если строим новый коровник, если хотим плюс пятнадцать по молоку – нужна кормовая база. И заложил её в план. Сам. Без указаний.

В корпоративном мире это называется «проактивность» – когда сотрудник не ждёт задачу, а видит потребность и закрывает её. В «ЮгАгро» за такое давали премию и ставили в пример на квартальном совещании. Здесь – я просто кивнул и сказал: «Хорошо, Иван Фёдорович. Дальше.»

– Агрохимия, – продолжил Крюков. – Я составил карту по каждому полю. Вот, – он достал из портфеля стопку листов, исписанных мелким почерком. – Каждый участок – анализ почвы, рекомендации по удобрениям, нормы внесения. Аммиачная селитра – сто двадцать тонн. Суперфосфат – восемьдесят. Калийные – сорок. Если Тараканов выделит фонды – закроем. Если нет – придётся экономить на залежах, но основные площади – по полной программе.

Сто двадцать тонн селитры. В прошлой жизни я бы сделал заказ на сайте поставщика – клик, оплата, доставка. Здесь – Тараканов. Облснаб. Фонды. Согласования. Мясо в качестве «благодарности». Три недели ожидания. И – никакой гарантии, потому что фонды на удобрения распределяет область, а область – это Фетисов, а Фетисов – друг Хрящева, а Хрящев – мечтает, чтобы «Рассвет» провалился.