Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

– Семена, – Крюков перевернул страницу. – «Мироновская‑808» – озимая пшеница, элита. Ячмень – «Московский‑121». Если Сухоруков выбьет через область – идеально. Если нет – берём первую репродукцию, через Попова.

Я записывал в блокнот. Не детали – задачи. Тараканов: удобрения. Сухоруков: семена. Попов: резерв по семенам и горючее. Зуев: тракторы (уже в работе). Четыре звонка. Четыре поездки. Четыре разговора. Четыре «ты мне – я тебе».

Крюков закончил и сел. Снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на меня – ждал оценки. Не с тревогой – с профессиональным интересом: как? Что скажешь?

– Иван Фёдорович, – сказал я. – Отлично. Лучший план за двадцать лет.

Он чуть покраснел. Чуть‑чуть – Крюков не из тех, кто краснеет ярко. Но – было заметно. И – заслуженно.

– Теперь – ферма, – я повернулся к Антонине. – Антонина Григорьевна. Коровник.

Антонина встала. Одёрнула ватник – она приходила на совещания в рабочем, прямо с фермы, и считала, что переодеваться – пустая трата времени. Ватник пахнет коровой? И что? Мы – колхоз, а не филармония.

– Палваслич, – начала она. – Вот что я скажу. Текущий коровник – тянет. Зиму переживём. Падёж – ноль, третий год подряд. Надои – поднялись на восемь процентов за счёт кормов, спасибо Семёнычу за силос и Крюкову за рецептуру. Но – пятнадцать процентов сверху, как хочет район, – на этом коровнике не дам. Потолок – десять. И то – если корма будут.

– А на новом? – спросил я.

– На новом, – она помолчала. Посмотрела на меня. В глазах – то, что я видел в первый раз, когда заговорил о коровнике: осторожная, недоверчивая надежда. Надежда человека, которому двадцать лет обещали и не давали. – На новом, Палваслич, – двадцать пять. Минимум. Если сделать как надо.

– Как надо – это как?

И тут Антонина достала тетрадку. Свою, не Крюковскую – потолще, в коричневой обложке, с загнутыми уголками и пятнами (от чего – лучше не спрашивать, учитывая, где она работала). Раскрыла. И я увидел – рисунки. Схемы. Планировки. Корявые, неумелые – Антонина рисовала как курица, по её собственному выражению. Но – понятные.

– Вот, – она показала. – Я двадцать лет думала. Коровник должен быть – вот так. Секции. Стельные – отдельно. Дойные – отдельно. Сухостой – отдельно. Молодняк – отдельно. Проход – широкий, чтобы трактор с кормораздатчиком проехал. Поилки – автоматические. Вентиляция – не дыры в стене, а нормальная, с трубами. И – молокопровод. Чтобы не вёдрами таскать, а по трубе – от коровы до танка.

Я смотрел на её рисунки. И видел – почти один в один – то, что видел в том ютубовском ролике про вологодскую ферму. Антонина, пятьдесят пять лет, образование – ветеринарный техникум, ни разу не была за пределами Курской области, – нарисовала современную ферму. Из головы. Из двадцати лет опыта, наблюдений, здравого смысла.

В корпоративном мире есть понятие «экспертиза, которую невозможно заменить». Антонина – была такой экспертизой. Не потому что у неё диплом или сертификат. Потому что она знала каждую корову по имени, по характеру, по надою и по болячкам. И – потому что двадцать лет думала, как сделать лучше, и не имела возможности.

– Антонина Григорьевна, – сказал я. – Ваш проект – за основу. Крюков поможет с кормовой частью. Василий Степанович – с механикой, молокопроводом. Нужно: кирпич, цемент, трубы, шифер. Арматура. Стекло. Двери. Рабочая сила.

Я перечислял – и с каждым словом список становился длиннее, а лицо Зинаиды Фёдоровны – бледнее. Зинаида Фёдоровна – наш бухгалтер, хранитель цифр, женщина, которая три раза пересчитывала каждую копейку и ставила точку с такой силой, будто забивала гвоздь.

– Палваслич, – сказала она, когда я закончил. – А деньги?

Справедливый вопрос. Деньги – вечная проблема. В советской экономике деньги – не главный ресурс (главный – фонды, связи, бартер), но – без денег тоже никуда. Рабочим надо платить. Материалы – даже по «фондовым» ценам – стоят. Транспорт – стоит. Документация – стоит (в смысле – проект нужно утвердить, а утверждение – это поездки, печати, согласования, и каждая поездка – бензин, командировочные, суточные).

– Зинаида Фёдоровна, – сказал я. – Давайте считать. Сколько у нас в фонде капитального строительства?

Она раскрыла свою толстую книгу – бухгалтерскую, гроссбух, в которой каждая цифра была написана каллиграфическим почерком и подчёркнута линейкой.

– Двенадцать тысяч четыреста рублей, – сказала она. – И тридцать семь копеек.

Двенадцать тысяч. На коровник нужно – по моим прикидкам – минимум тридцать. А реалистично – сорок‑пятьдесят, с учётом «советского коэффициента»: когда всё стоит в полтора раза дороже, чем по смете, и занимает в два раза больше времени.

– Мало, – сказала Зинаида Фёдоровна. Тоном человека, который констатирует очевидное – как «зимой холодно» или «в магазине нет колбасы».

– Мало, – согласился я. – Но – есть варианты. Первый: районный бюджет. Сухоруков может выделить целевые – на строительство объектов социальной инфраструктуры. Коровник – это инфраструктура.

– Сколько?

– Десять‑пятнадцать тысяч. Если повезёт.

– Второй вариант?

– Шефская помощь. Зуев. Военная часть может выделить людей на подсобные работы – фундамент, земляные работы. Это сэкономит тысяч пять‑семь на рабочей силе.

Зинаида Фёдоровна записывала. Точка. Подчёркивание. Записала.

– Третий?

– Третий – материалы. Кирпич и цемент – через фонды. Если Сухоруков поможет с заявкой – получим по государственной цене. Это – вдвое дешевле, чем «доставать».

– А если не поможет?

– Если не поможет – будем искать. Есть каналы.

«Каналы» – слово, которое в советской экономике означало всё: от официальных поставщиков до «знакомого знакомого, у которого на складе лежит вагон цемента без документов». Я пока не знал, кто будет этим каналом. План главы седьмой – Артур Мкртчян, московский снабженец, «решальщик», – ещё не появился в моей жизни. Но – появится. Я чувствовал: система «ты мне – я тебе» работает как нейросеть – чем больше связей, тем больше возможностей. Один контакт ведёт к другому, тот – к третьему. Попов знает Левченко, Левченко знает кого‑то в Москве, кто‑то в Москве знает человека, у которого есть цемент. Цепочка. Логистика связей. В двадцать первом веке это называется «нетворкинг». В советском семьдесят девятом – «блат». Суть – одна.

– Палваслич, – сказала Антонина. – Я вот что скажу. Деньги – ладно, найдёте. Вы всегда находите. Но – проект. Его надо утвердить. В районе. А в районе – архитектор.

Архитектор. Перепёлкин. Районный архитектор, который утверждал все строительные проекты на территории района. Без его подписи – ни один кирпич не ляжет на другой, ни один метр фундамента не будет залит. Бюрократия. Согласования. Печати. Советская строительная вертикаль – не менее монументальная, чем то, что она строила.

– Перепёлкина я возьму на себя, – сказал я. – Приеду, покажу проект, получу подпись. Это – мои переговоры.

Антонина кивнула. Но в глазах – всё ещё та осторожная надежда. Двадцать лет обещаний – тяжёлый груз. Она поверит, когда увидит фундамент. Не раньше.

– Антонина Григорьевна, – сказал я. – Будет коровник. Обещаю.

Она посмотрела на меня. Долго. Оценивающе – так же, как смотрела год назад, когда я впервые заговорил о подряде. Тогда – не поверила. Потом – поверила. Результат – ноль падежа, плюс восемь процентов надоев.

– Ладно, Палваслич, – сказала она. – Верю. Но – если не будет… – она не договорила. Не нужно было. Мы оба знали: если не будет – доверие кончится. А доверие в деревне – валюта, которая не восстанавливается.

После совещания я остался один. Блокнот на столе – исписанный, с загнутыми страницами. Список задач – длинный, как январские ночи.

Тракторы – в работе. Василий Степанович и Сидоренко – лучшая инженерная команда, которую можно было собрать в радиусе ста километров от Рассветово. К марту – девять машин. Хватит – если не сломается что‑то ещё (а что‑то ещё сломается обязательно, потому что это советская техника, и закон Мёрфи здесь работает с двойным коэффициентом).